Чем был для меня город? Дождем, узкими улочками, где любовники прячутся в темных спальнях, впервые распахивая одежды свои друг дружке, теплота, потрясение, благодарность. Снегом на черных крышах, румянцем света, когда он угасает, фонарями, загорающимися через площадь. Стулья вынесены в сад, обед на столе не помещается, тарелки шатко держат на коленях и оставляют в траве. Буфеты, аромат крепкого кофе и влажной шерсти, дождь и мокрый снег на полу вестибюля с мозаикой, деревянная дверь, латунная ручка, толстый белый буфетный фаянс, чашки, касавшиеся столь многих губ, серная спичка желания – чиркай где угодно – ни единого местечка у меня на теле, что б не было готово воспрянуть навстречу любви, стать полностью поглощенным, обладаться и распадаться, восставать из этого распада вновь и вновь, нагое в нашей холодной квартире, на дощатом полу, к моей талии прижимается поднос с ужином, по утрам я выходила на улицу, чувствуя себя опаленной и обнаженной, свободной и сильной от любви, словно мраморная женщина в публичном саду, зная, что ты видел меня голой на улице, за столиками переполненных кафе, что нет ничего между твоей кожей и моей, даже в целом городе с его газетами и парадными, магазинами и крышами, побелевшими от снега, и черными деревьями, и тем часом, когда зажигают фонари. Как будто никогда не носила я ни лоскута одежды десять лет, – такой обладаемой и свободной была я в твоем касании и твоем пристальном взгляде, в каждом мгновении могла я быть твоею и не жила более ни для чего. Можно усердно работать и слушать новости по радио, и кричать за то, что правильно, и бегать за хлебом в булочную на углу, пока закипает чайник, и все-таки быть чистой и голой, новой и нетронутой, готовой сдаться целиком в один миг, шелк собирался у меня между ног, пока мы взбегали по лестнице, стук моей сумочки из мягкой кожи, падающей на пол сразу за передней дверью, бумажный кулек с бакалеей, ключи выпадают из твоей руки, мы готовы сдать всё, готовы вспыхнуть от единственного касания.
* * *Конечно же, Хелена знала, кто он – тот, кто осматривал полки, в пальто из тонкой мериносовой шерсти и заляпанных краской брюках. Соседские лавочники почитали за особую честь не замечать его, не обращать внимания на его известность, когда он выбирал яблоки из их корзин, хлеб и чай на их полках, наконец, совал руку в карман и выискивал мелочь, когда все знали, что список покупок его почерком можно продать и на эти деньги купить себе дом.
