- Мой привет и тебе, ясновидец. Надеюсь, ты принес хорошие новости. Что открыли тебе боги?
- Александр, я пришел предупредить тебя.
- Та-а-ак, - перебил царь. – Что на сей раз неладно с кишками бедного барана?
- Александр, - по голосу провидца было понятно, что сарказм царя настораживает его, - боги любят тебя и предупреждают об опасности.
- Демофонт, - весело произнес Александр, - ты решил выдернуть у меня изо рта кусок, когда я почти проглотил его?
- Стоит выплюнуть, коли он не пойдет во благо.
- Для того чтобы понять, пойдет ли он на благо, надо сначала проглотить.
- Ты должен отложить осаду.
- Отлично! Пойти сообщить индийцам, что сегодня не лучший день, чтобы уничтожить их, так что ли? Пусть посидят, подождут?
- Александр, ты всегда прислушивался к посланиям богов. Послушай их и на этот раз.
- Боги живут в моем сердце. За долгие месяцы я впервые воодушевлен, как никогда. Опасность будоражит кровь…
- Как мне остановить тебя?! – в отчаянии воскликнул ясновидец.
Александр улыбнулся, защелкивая застежку кирасы, подошел к прорицателю и сказал:
- «Если кто-нибудь так прервет тебя, занятого своим искусством, изучающего внутренности жертвы, я уверен, это может показаться неприятным и тягостным. Как ты думаешь, может ли кто-нибудь еще больше помешать человеку, занятому великими заботами, а не рассмотрением внутренностей, чем суеверный жрец?»(3)
- Александр…
- Багой! – не дослушал царь. – Надеюсь, мне сегодня понадобиться хорошая купальня!
С этими словами Александр покинул шатер.
- Скажи, Демофонт, - взмолился перс, - что открыли тебе боги?
- Тебе лучше не знать, мальчик, - произнес прорицатель, обреченно похлопав Багоя по плечу.
Глинобитные стены крепости казались невысокими и ветхими, и царь отдал приказ немедленно придвинуть к ним лестницы. Обороняющиеся укрылись за стенами, надеясь, однако, больше на свое оружие, чем на их неприступность. Александр проворно карабкался вверх. С башен пролился дождь стрел, но ни одна не коснулась его. Лестница поскрипывала, прогибаясь, но царь не останавливался. Второй рой стрел посыпался сверху, но соскользнул, лишь звякнув о щит с тесненной колесницей.
- Ахиллес! – воскликнул Александр. – Нам ли не по колено этот забор?! Нам ли, увенчанным властью, споткнуться о него?!
Древний щит лишь протяжно взвыл, защищая царя от скользнувшей по нему стрелы. Прошли мгновения, и фигура Александра уже возвышалась над съежившимся городом. Лестница затрещала, изогнулась и начала клониться к земле, цепляясь надломленными оглоблями за шершавые стены. Оглянувшись на двоих македонцев, стоявших с ним на стене, царь сбросил вниз одного врага, прыгнув за ним внутрь крепости. Как только Александр исчез из вида, воины снаружи взвыли, бросившись с нечеловеческой яростью штурмовать стену.
Царь едва успел подняться с колен, как разъяренные малы кинулись на него. Щит Ахиллеса и раскидистое дерево, по велению провидения росшее возле стены, пока еще защищали смельчака. Александр отразил атаку, заколов пару врагов, но тут же вскрикнул, едва не выронив щит. Видя, что он ранен, индийцы с гиканьем бросились к чужаку, но так и не решились подступить вплотную. Царь едва стоял на ногах, с трудом удерживая щит, отяжелевший от щетины впившихся стрел. Колени гнулись, и вскоре он грузно повалился на землю. Инд, чья стрела достигла груди Александра, бросился к нему, желая немедленно получить в трофей дорогие доспехи. Содрогнувшись от мысли, что чужие руки осквернят его тело, македонец взревел и, теряя последние силы, воткнул в бок врага свой меч по самую рукоять. Тяжелое промасленное тело обмякло, сползло, клонясь на бесчувственного царя. Шум боя на мгновения стих, и лишь слышно было, как заскрежетали сцепившиеся оплетки щитов. Мертвое тело изогнулось, вздрогнуло, скатываясь и заплетая безвольные ноги. Страх сковал всех, лишая возможности шевельнуться. Даже македонцы, одолевшие стену, замерли наверху фигурами ужаса. Казалось, даже ветер стих, спрятавшись в раскидистых ветвях.
«Царь убит!.. Царь убит!.. убит…т…т…», - горем осыпалось эхо, и почти сразу: «А-ла-ла-лай!»
Певкест, Тимей, после Леоннат, Аристон, а за тем и другие спрыгивали со стены, тут же бросаясь на врага. Шум битвы взмыл вместе с пылью, окрасился бряцаньем и воплями, перелился через глинобитные укрепления и понесся, впитывая крики ненависти и отваги. Певкест склонился над Александром, заглядывая в глаза. Царь застонал, теряя сознание. Еще никогда воины не исполнялись столь великого мужества, столь неприкрытой ненависти, столь глубокого горя. Словно обезумевшие псы македонцы гнали и рвали врага. Вновь гнали и вновь рвали, не видя, как Александра выносили из крепости на знаменитом ахиллесовом щите, как, ворвавшись в ближайший дом и, разметав утварь, перекладывали на грязный, пропитанный старым маслом деревянный стол, как, задыхаясь, бежал Критобул, не зная, наконец, жив ли царь.
