– Я знал еще одного, настоящего. Человека, который служил. Который, несомненно, выполнял порой грязную работу. Он все понимал и хотел. Сильный. Я верил в него. И верил, что он предатель. Я был бы рад убить его. Теперь я понял. Это я предавал, не сознавая. Есть правда о человеке и для человека, представь себе.
– Ну да, – сухо сказала Эрна. – И что же?
Он рассказал о своих рисунках. Эрне казалось, что в переливах реки, в движении листьев и облаков она видит знакомое лицо. Это было то же самое чувство, которое она испытывала в другой вселенной, заполняя точные и туманные страницы личного дневника, каждую строчку которого окружало белое пространство, молчание, тени, тайные озарения. Она чувствовала вкус песка на губах. Нельзя убежать ни от себя, ни от цифр. Цифры рождают случай и порой означают чудесное озарение: вот что идет в счет.
Нарушив правило секретности, Эрна самостоятельно приняла решение, произнеся лишь один слог, одну букву:
– Д. – сказала она. – Я тоже его знала.
Ален ничуть не удивился. Теперь даже разрыв бомбы заставил бы его вздрогнуть лишь инстинктивно… Но его волновали свежая трава, возможное простое будущее.
– Хорошо, – сказал он просто, – ты знаешь, что это был за человек.
«Нужно объявить миру мир, сказать, наконец всем жертвам, что это закончилось, закончилось навсегда, что впереди восстановление по справедливости после решительной чистки, не забывая о самых несчастных, которые больше всего нуждаются в справедливости… Провозгласить свободу, даже в глубочайшей нищете. Они не очень сочетаются между собой, подлинная свобода и нищета среди обломков, на могилах, не нужен марксизм, чтобы понять это. Однако это то, что нужно, чтобы не добавлять к ней еще и моральную нищету. Как утешить выжившего, как возвратить ему надежду и мужество, не позволив сказать свое слово – и если он выражается невнятно, это его право! – и заорать, если ему захочется? Когда ты в тупике, от крика становится легче. Как вновь смешать все в хаосе, идеи, утопии, мщение и благородство, чтобы из него родилась невиданная и на самом деле такая простая свобода?»
– Да, как? – спросила Эрна.
Ален продолжал медленно, как будто искал что-то в потемках:
– Но где люди? Где великие идеи? Идеи, быть может, лишь промелькнувшие звезды. Они зовут к себе, пока светят, затем угасают, и им на смену должны явиться другие… Эти другие еще не зажглись. Мы слишком старались погасить умы. Старая революция умерла, говорю тебе, нужна другая, совсем другая, и я ее не вижу. Ты недовольна?
Эрна чувствовала, что побледнела больше, чем во время операций в полевом госпитале.
– Нет, – сказала она, – продолжай.
Она сдержалась, не стала умолять его замолчать.
– Это больше, чем победить, но это ничто, если не служит началом… С самого своего возникновения свирепые животные умели побеждать. Что приведет нас к победе? Еще одна капелька справедливости, капелька человечности в океане, полном трупов? Или самая технически оснащенная из тайных и явных полиций?
