…Накануне Ален и его товарищи, похожие на грязных рабочих, вступили в этот, по воскресному опрятный городок, пораженные поначалу видом красивых богатых домов, цветов под увитыми плющом окнами. Зрелище столь странное, что они не сразу решились войти в сад и постучать в дверь. И им тотчас же захотелось выломать ее. Открыла седовласая женщина: «Was wunschen Sie, meine Herren? Что вам угодно, господа? Его преподобия нет…» Вот они уже и «господа», и им может быть что-то «угодно»! В одном из визитеров старая служанка узнала рабочего из Голландии, который истерически крикнул ей: «Ага, нет его, я тебе верю, – и никогда не вернется, старая свинья!» Последовал поток ругательств. Фрау Герменгильда, за сорок лет службы привыкшая к благопристойности, к счастью, ничего не поняла. Смех, похожий на конское ржание, оглушил ее. Как в фильме ужасов, к ней потянулись волосатые лапы. В ее мозгу старого хитрого ребенка возникли образы насилия и убийства. Закрыть дверь! Mein Gott! Она отступила. Несколько бродяг вошли следом за ней. Franzose[20] безапелляционным тоном сказал: “Уходите отсюда, мадам. Забирайте ваши тряпки. Даю вам десять минут, старая карга. Дом реквизируется, понятно?» Слово «реквизируется» она поняла сразу, этот грубый и веселый молодой человек довольно неплохо говорил по-немецки. «Старая карга?» Что бы это могло означать? Не слишком ли это оскорбительно? К фрау Герменгильде, прижавшейся к стене и сжимавшей рукой серебряный крестик на груди, вернулось мужество: ведь реквизиция – это законный акт; даже его преподобие пользовался реквизированной машиной… «У вас есть письменное распоряжение, сударь?» Этот вполне разумный вопрос повлек за собой катастрофу. Шатавшийся по гостиной гориллоподобный оборванец схватил бронзовый канделябр и с размаху швырнул его в семейный портрет. За звоном разбитого стекла последовала ругань и возня: товарищи схватили буйного. Кто-то безумно выдохнул в ухо старой служанки: «Raus! Вон! Катись отсюда, подстилка, старая кобыла, вошь! Ты слишком дряхлая, иначе я бы тебя… Исчезни, или я тебя пинками выгоню… Raus!» Господи, настоящие бандиты! Фрау Герменгильда позвала на помощь, но ее крик был почти беззвучен и походил скорее на жалобное мяуканье. Мощный удар в лицо заставил ее замолчать; когда она опомнилась, ее щека горела, и пока выбивали двери соседних вилл, Franzose отвел ее на кухню и сказал: «Приложите к лицу мокрую салфетку, мадам, вам нечего бояться, старая карга, забирайте свои вещи, и побыстрее катитесь отсюда, больше нам от вас ничего не нужно…» Он толкнул голландца Петерсена: «Займись этой старой крысой… Мы будем там…»
Фрау Герменгильда выказала характер. «Ах, война окончена! И никакой американской полиции! Боже мой!» Она надела лучшее пальто, оставшееся от госпожи, и взяла с собой только шкатулку с драгоценностями, забытую пастором, который обыкновенно ничего не забывал. Он больше не увидит свои драгоценности, сурово подумала фрау Герменгильда – за то, что оставил меня в такой передряге! Она бегом припустила через лужайку, прикрывающая седые волосы черная басонная шляпка съехала набок. Достигнув кустарника на берегу реки, она заметила среди ветвей рыжую шевелюру Паулины, юной служанки доктора права Фридриха Охсена. «Паулина, – крикнула фрау Герменгильда, – идите сюда, деточка, творится что-то ужасное!» Где пряталась эта рыжая девчонка? Старая служанка подумала, что вдвоем они бы укрылись лучше… И вдруг в какой-то момент она увидела то, что уже никогда не смогла забыть: открытый рот, вытаращенные глаза Паулины, ее волосы, рассыпавшиеся по траве. Над ней согнулся мужчина, Паулина тяжко дышала. Фрау Герменгильда побежала по тропике вдоль реки. «Иисус-Мария, Иисус-Мария!»
…Дом, о котором нельзя и мечтать! Победоносные пленники словно попали в счастливую сказку – и к черту огонь снаружи! Полукруглая гостиная, орган, фотографии, книги за стеклянными створками, беленая кухня, вызывавшая желание заплевать ее, спальни… Петерсен, не разуваясь плюхнулся на двуспальную кровать, довольно загоготав. Но обнаружив на стене портрет молодоженов, красавца-офицера и невесты в белом, он тут же вскочил, чтобы с удовольствием растоптать его.
