– Не размышляй слишком много, Эрна, а то расстроишься. Так, что жить не захочется. Что хорошо на войне, так это то, что нет времени думать. Заботишься лишь о том, чтобы не погибнуть, чтобы жрать, убить кого-нибудь, разрушить что-нибудь, продержаться до завтра. Это облегчает совесть, потому что подавляет ее. Беда пленных в том, что у них есть время на размышления… У меня было два особенных дня, Эрна, в моей голове открылась куча окон, она стала похожа на развалины, дыры зияли повсюду, и сквозь них проникало небо, ветра, воспоминания, будущее – все в форме мыслей, не имеющих формы. Я не мог ни спать, ни привести мозги в порядок. Я просто жил и говорил себе: или я сейчас повешусь, напевая «Лили-Марлен», – или все уляжется, я стану видеть ясно и смогу принимать решения… Вот доказательство, Эрна, что мне не суждено быть повешенным. Решение принято.
Медсестре это показалось ребячеством.
– И что же ты решил?
– Я меняю жизнь, меняю душу. Я понял, что в этом мире все делается для того, чтобы уничтожить человека, и меня в том числе. Все, даже то, во что я верил. Партия, торжество революции – я верил в это. В глубине души верю до сих пор, но так, как верят в сон после пробуждения… Я один. Я имею право хотеть жить, даже когда Европе приходит конец. Право на защиту и бегство. Отныне я хочу служить лишь жизни, начиная со своей собственной, другой у меня нет.
– Но тогда твоя жизнь ничему не послужит, – заметила Эрна.
– Скажи лучше, что она не послужит даже мне самому? Что я не смогу ничего забыть, что буду эктоплазмой среди развалин или еще одним кретином, пожирающим других в борьбе за существование? Я боюсь этого. – Нет. Я жив. Это уже кое-что! Я беру вещи в руки, я работаю и создаю то, чего раньше не было. Скажут, что я – ничто? Я беру разрушение, самоубийство, безумие, страдание, радость и превращаю их во что-то новое, имеющее смысл, я даю значение трупам людей, городов и идей, пробивающемуся из-под земли чертополоху, звездам, все-таки встающим в небесах, влюбленным, гуляющим по гниющей земле… Из всего этого я извлекаю неведомую субстанцию и дарю всем глазам – или отдельным глазам…
– Искусство?
– Да, искусство, но мне кажется, я ненавижу это слово. Мне известно его бессилие. Выставляющие себя напоказ большие и маленькие плуты, которых называют артистами, махинации торговцев картинами, реклама, дамы и господа где-нибудь в Нью-Йорке, восклицающие при виде кучки дерьма, или настоящего шедевра, или черного квадрата: «Сногсшибательно!» Если искусство заключается в этом, к черту его! Но кто начнет создавать порядок в хаосе, прольет свет во тьму, даст надежду над могилами, исцелит раны, воплотит собой любовь среди уничтоженных жизней, необоримый разум под катарактой абсурда? Кто, если не художник? Ответь! Эрна ответила неуверенно:
– …Революционер.
– Ты думаешь? Покажи мне хоть одного, назови хоть одного, живого, разумеется, ибо список мертвых и так впечатляет… На востоке я бежал, а затем снова попадал в плен, переходил границу вместе с немецкими беженцами. Товарищи ограбили, бросили меня и т. д., им бы я такого не пожелал. Я знаю, что они страдали и продолжают страдать, я знаю теперь человека. Я искал среди них людей верящих, идейных, справедливых. Поначалу у меня были юношеские иллюзии, которые защищал крепкий идеологический панцирь. В конце концов, я нашел тех, кого искал. Это были обреченные. По ним прокатились все машины. Время от времени лейтенантики, грубые скоты, расстреливали их ради примера. «Мне нужно работать в темпе!» – заявлял один из таких убийц. Я видел, как трудились отряды по расчистке дорог, женщины, дети, старики, уже не знаю кто, не говоря уже о военнопленных. Я видел, как они шлепали по литовской грязи, грязи высшего сорта, втянув брюхо. Они легко могли бы бежать, зарывшись в эту грязь, правда, рискуя не выбраться из нее вовсе и погубить товарищей по отряду… Я тоже случайно оказался там. Однажды, на оползающем откосе, я встретил бывшего моряка, говорившего по-французски, бывавшего в Марселе, который с сожалением вспоминал о ловле рыбы в лагерях. «Сколько вас там, за колючей проволокой великой родины?» – спросил я. «Миллионы», – ответил он совершенно обыденным тоном. Я возмутился. «Ты смеешься надо мной, контрреволюционер! Тебе следовало бы пустить пулю в затылок!» «Может, и так, – отвечал он серьезно, – потому что я уже не знаю, зачем продолжаю жить… Нам обещали помилование и премии… Но послушай, старина, прежде чем осуждать меня, подумай, ведь ты не знаешь…» В течение часа, под дождем, мы делали примерный подсчет по социальным категориям и регионам Евразии… Моряк был исключен из партии, в которую вступил в 1920 году, он слушал Ленина на заводах… И несмотря ни на что, патриот и социалист! Скажи мне, если это неправда!
– Это правда, – ответила Эрна. – Мне известно лучше тебя. Ален был печален, казалось, он успокоился.
