Он что-то вспомнил, нахмурил лоб. «Военнопленные? Я не знаю…» По телефону сообщили, что противник начал обстреливать прицельным огнем восточные позиции, сектор такой-то… Это могло быть подготовкой к атаке, батальон запрашивал указаний и боеприпасов, срочно. Из штаба дивизии интересовались успехом операции, количеством и званиями пленных… Взрыв сотряс землю, на стол посыпалась ледяная крошка. Восков бросился к двери и опрокинул лампу. Света стало в два раза меньше, по комнате заходили тени. Полковник Фонтов смотрел на толстощекого телефониста, который повторял: «Пост № 7 больше не отвечает, линия, должно быть, прервана, пост № 7 больше не отвечает, линия…». «Да замолчите же!» – прорычал полковник, лампа освещала лишь половину его измученного и искаженного лица, борода сливалась с тенью. «Где Ситкин?» – слишком громко спросил он (Ситкин, начальник штаба). Никто не отвечал. Пленный произнес:
– Зиттнера арестовали вчера вечером.
Дарья автоматически перевела.
– Что? – переспросил Фонтов, думавший в тот момент о силах, которыми располагал атакованный батальон, количестве боеприпасов, тревожном молчании поста № 7 и вероятном гневе штаба дивизии. «Что? Ситкин арестован?» «Нет, Зиттнер…» «Какой Зиттнер?» Земля содрогнулась снова, затем воцарилась тишина. Фонтов заметил револьвер и затуманенные глаза пленного… Пленный, которого крепко держали, улыбался, и Дарья перевела:
– Скажите господину полковнику, что я бессмертен. Бессмертен, и это ужасно… Мне жаль…
– Он безумен, – прошептала побледневшая Дарья.
Полковник сам чувствовал себя безумцем. «Заткните его, – скомандовал он, убрав револьвер. – Если он симулирует, то симулирует хорошо. Ну, заткните же его…» Пленный беспрерывно бормотал по-немецки. Ему набросили на голову одеяло. Из-под него раздалось глухое ворчание. Понадобилось несколько человек, чтобы удержать его, и в укрытии произошла гротескная свалка. Наконец связанного пленного увели, чтобы бросить на снег… «Ситкин тяжело ранен… Разрешите временно его заменить…» В щетине комиссара Воскова, на бровях и ресницах поблескивали кристаллики льда. «Ладно, – сказал полковник. – Пошлите сумасшедшего в штаб дивизии…» «Какого сумасшедшего?» Земля дрогнула от разрыва. Фонтов пожал плечами. Дарья услышала: «Нет, не открывать огонь, пока я не отдам приказ…» Она вышла из укрытия, цепляясь руками за холодную, ходящую ходуном землю. Так выбираются из могилы. В бледнеющей ночи медленно падала серая снежная пыль. Из одной могилы в другую.
Клуб офицеров представлял собой неуютную комнатушку, но в нем было натоплено, стены украшали еловые ветки и лозунги на красных полотнищах. На камине стояли равнодушные гипсовые бюсты вождей; рядом, поменьше, базальтовый бюст прекрасного поэта Пушкина навевал мечты. Свободные от службы офицеры приходили сюда играть в шашки, прислушиваясь к отдаленным разрывам бомб… Дарья взяла со стола номер журнала, «Новый мир», «Звезда» или «Октябрь», обложка отсутствовала, но это не имело значения. Формат, бумага, мелкие сероватые буквы, содержание во всех этих изданиях отличались друг от друга как солдаты на марше. Поначалу видны лишь одинаковые перепачканные грязью униформы, но если приглядеться, вы заметите разные лица, человека, который, быть может, выживает в одиночку в этом многоголовом существе, и здесь, возможно, кроется его подлинная сила… Человек, атом силы армий…
Для этой войны нам нужна мобилизованная, дисциплинированная, коллективная душа терпеливой армии. Пусть фантазия поэтов и романистов заключена в униформу и подчинена командованию, но каждый должен сохранять свое изрытое морщинами или окаменевшее лицо – лицо бойца. В разумном обществе, которому угрожает опасность, долг человека – сосредоточиться на выполнении текущей задачи. Всему свое время, не все можно высказывать… Если гипноз является тем оружием, которое поможет нам обрести силы и победить, да здравствует гипноз! Идеальной была бы гипнотическая литература, внушающая терпение, волю, повиновение, жертвенность, стремление выжить, даже принося себя в жертву. В современной войне писатель выполняет функцию колдуна первобытного племени, воодушевляющего мужество воинов, дающего обнадеживающие предсказания, внушающего под резкий и глухой грохот барабанов уверенность в победе… Великий государственный мозг предписывает писателю долг готовить души к испытанию, отступлению или штурму, и писатель садится за свою печатную машинку, чтобы сотворить чудо…
