Прежде чем возвратиться к себе, к Климу, Дарья зашла в старый дом на бывшей Бассейной, облюбованной писателями со времен Достоевского. Девочка, подметавшая грязный снег во дворе, указала ей на лестницу «В», «дверь справа на четвертом этаже, да, она дома, она редко выходит»… Дарья дала девочке галету, та в ответ удивленно взглянула и спрятала печенье в карман. Дарья вошла в приоткрытую дверь и оказалась в коридоре, заставленном книжными шкафами. Книги валялись кое-как, друг на друге, заброшенные, покрытые пылью, часть их, несомненно, уже сгорела в печурке. Бледный, кашляющий человек указал ей нужную дверь. В квартире пахло дерьмом, но где-то стучала швейная машинка, в углу коридора стоял примус, на котором грелась кастрюля. Дарья постучала в дверь налево. «Входите!» Потолок в комнате был покрыт копотью, на красивой мебели красного дерева эпохи императора Павла, безумца и жертвы, валялись лохмотья, открытые книги, объедки. Писательница Анна Лобанова, истощенная, еще более постаревшая и поседевшая, лежала на покрытой ковром постели, сжимая затянутыми в серые шерстяные перчатки руками переплетенную книгу. «Кто вы?» Дарья сказала:
– Может, вы меня помните… Мы встречались много лет назад… Позвольте…
В глазах седовласой старухи вспыхнула детская жадность. Посетительница сдвинула на тумбочке склянки, пепельницу, огарок свечи и выложила несколько галет, пачку папирос и пузырек с американскими витаминами.
– Благодарю вас, – сказала Анна Лобанова, и ее лицо озарилось доброй улыбкой. – Ноги мои уже не ходят, истощение первой степени, холод, понимаете. Вы служите в армии? Я вас не узнаю…
– Вспомните. Мы встречались несколько раз у Илларионова, в Москве; я приходила с…
Дарья прервала себя, это имя не следовало называть ни в коем случае. Вычеркнут из списка живых и мертвых – Д.
– Да, – сказала писательница, также смутившись и часто заморгав, – это возможно, хотя… Я с Илларионовым была едва знакома…
Непринужденным тоном Дарья продолжила:
– Я уже давно ничего не читала из его произведений… У меня так мало времени на чтение… Мне нравился его стиль… Великолепный стилист, не правда ли?… Вы не знаете, что с ним стало?
Лицо старухи посуровело, на нем отразилась тревога и враждебность. Взгляд стал пронзительным и одновременно непроницаемым. Заметив такую странную перемену, Дарья поняла: больше упоминать Илларионова нельзя. Анна Лобанова сказала:
– Я уже много лет ничего о нем не знаю… Он никогда не был мне интересен. Вы напрасно хвалите его стиль, в нем есть что-то манерное и реакционное… Да-да, я скажу даже, контрреволюционное.
Их разделило молчание. Дарья поняла: Илларионова больше нет. Исчез человек и его творчество: стереть его имя из памяти. Должна ли она извиниться, уйти? Дарья отбросила недоброе беспокойство.
– Я недавно на фронте прочла ваших «Героических детей»…
– Это не мое.
– Простите, я хотела сказать, ваш «Сказ о советских детях»…
Писательница ничего не ответила. Дарье показалось, что ее молчание означает: Уходите же! Вам нечего мне сказать, я вам не доверяю!
Дарья солгала:
– Очень сильная вещь…
Старуха смотрела прямо перед собой. Вокруг рта залегли глубокие морщины. Орлиный нос распух. Рот походил на зашитую рану. Благородный профиль, обезображенный горечью и черной мукой. Анна Лобанова сняла перчатки, достала из-под ковра папиросу, закурила, выпустила дым через ноздри. Затем, будто с сожалением, заговорила.
– Я так не считаю. Мой «Сказ о советских детях» плох, совершенно неудачен. Где вы видели таких детей?
– Я думала, – пробормотала Дарья, – что основные эпизоды – подлинные…
Документальная подлинность не имеет ничего общего с литературным творчеством… Вы не читали статью в «Литературной газете» о моей пьесе? Бочкин ее разгромил, а Пимен-Пашков вымел остатки. Мое «Открытое письмо» в редакцию, вы, разумеется, тоже не читали. Я написала, что Бочкин и Пимен-Пашков совершенно правы. Это ничего не стоящая агитка… Субъективно честная, объективно отвратительная. Дарье захотелось рассмеяться, но горестная серьезность Лобановой удержала ее от смеха.
– Писатель – это ремесленник, который должен уметь признавать свои ошибки.
– …А над чем вы теперь работаете? – спросила Дарья, чтобы сменить тему.
– …Трудно писать в шерстяных перчатках и с распухшими суставами… Я задумала роман о Березине, тысяча восемьсот двенадцатый год… Я не понимаю сегодняшних детей. Мои выросли в другую эпоху…
– Как они поживают? (Дарья чувствовала себя дурой.)
– Сын погиб под Смоленском… От дочери и внуков известий нет…
Из-за двери тонким голоском закричали: «Тетя Аннушка! Суп кипит…» «Ну погаси примус», – сурово ответила писательница. Дарья предложила: «Хотите, я помогу вам? Мне бы хотелось что-нибудь для вас сделать…»
– Вы ничего не можете для меня сделать. У меня все в порядке.
– Я работаю в одной из штабных служб… Я могла бы помочь вам эвакуироваться… В более теплый климат…
– Нет. Не хочу покидать этот город, мои книги, мои бумаги.
– Понимаю вас…
– Нет. Вы не можете меня понять… (Лицо Лобановой потеплело.) Вы слишком молоды.
