Поднимаясь по лестнице, Дарья устремилась к Климу. Клим, мускулы и нервы которого понимают проблемы и решают их без слов… На лестничной площадке силуэт в черной форме, черной меховой ушанке помялся, закашлялся, произнес:
– Я вас знаю… Это точно вы? Я от Клима.
Что происходит? Заболел? Убит? (Бомбы падают повсюду.) Арестован? Уехал? Надо молчать… Дарья стала спокойной, как это всегда происходило с ней, когда наваливалась беда. В том, что пришла беда, она не сомневалась.
– И что же? – сказала она.
– Сегодня вечером он не придет… И в другие дни тоже…
– Когда?
– Он не знает… Может, через два месяца, если все будет нормально.
Темная лестничная площадка казалась дном бездны.
– Он в командировке?
Солдат колебался.
– Ну, положим… Мы все в командировке…
– Это опасно?
– Не больше, чем все остальное… Не больше…
– Он ничего не просил мне передать?
– Он не имеет права ничего говорить… Он постарается написать вам… через некоторое время… Он вас никогда не забудет…
– С ним не случилось ничего плохого?
– …Нет, ничего. Это все.
Все втайне. Гибель бойцов, чтобы не сообщать о наших потерях и не тревожить тыл, который уже встревожен самой этой секретностью. Арест, чтобы не бередить умы, и так обеспокоенные мыслью об арестах. Казнь, потому что скрывать ее гуманно и сообщать о казнях слишком часто политически неразумно. Боевое задание, потому что глаза и уши врага могут быть повсюду, потому что враг кроется в нас самих, когда мы теряем силы. Мысль, ибо она неукротима, никогда не знает, куда движется, чего требует и неожиданно погружается в лабиринт сомнений, колебаний, вопросов, домыслов, мечтаний. Необходима эффективная, дисциплинированная, техническая мысль, но как отделить ее от иной, анархической, непокорной, навязчивой, неожиданной? Набросить на беспокойную сестру покров осуждения и тайны… Если бы я могла сделать это! Как прав был поэт, завещавший нам:
Он жил при самодержавии… А мы…
…Клим никогда не вернется, потому что когда он вернется, меня здесь не будет. Еще более вероятно, что его не станет, что нас не станет. Нельзя дважды войти в одну реку. Так говорил Гераклит… Гераклит…
Дарья бросилась на матрас, в угол, из которого ушла жизнь. В неровностях стен притаился мрак. Возникла мысль, что отныне ей придется жить в казарме. В трещинах потолка ей виделись алгебраические знаки и мужские силуэты. Остывшая печурка, хлеб на чемодане, служившем столом, пугали. Ужас грядущих дней. Они будут похожи на протоптанную в снегу тропинку, на которую по капле сочится кровь. Расшифровывать бумаги, диктовать отчеты капитану Потапову, разрабатывать абстрактные кабинетные схемы, переводить допросы пленных… Бывают болтливые пленные, настолько трусливые и угодливые, что глядеть на них невыносимо. Бывают такие, что лгут или пытаются лгать, как правило, напрасно, ибо тщательная проверка сведений уличает их во лжи. Тем хуже для них. Бывают нелепые, ожесточенные чувством долга и скованные страхом; они могли бы даже вызывать некое уважение, если бы ненависть не оказывалась сильнее, – мучители наших военнопленных, поджигатели наших деревень, лейтенанты в начищенных сапогах, спокойно взиравшие на толпы евреев и заплаканных детишек на краю общих могил… Одни предавали свою армию из животной трусости, выворачивающей внутренности. Что ж, это вполне по-человечески. Другие делали вид, что соглашаются на сотрудничество, и доверять им не следовало – единожды предав… Третьи, верные своему чудовищному делу, предавали саму человеческую природу… Вот что сделали с человеком в нашем столетии. Мы лучше. Действительно лучше? Прекрати думать, Дарья! – Клим, Клим лучше. Она протянула руки в ледяной мрак. В уголках глаз выступили слезы, но не скатились, застыли на краю ресниц.
