И Клим представился ей под покрытыми чистейшим снегом бесформенными деревьями. «Иди, – говорил он, – я разожгу большой костер. Иди и будь счастлива… Завтра нам придется убивать, потому, что мы любим землю, человека и жизнь. Иди, я люблю тебя…» «Не нужно любить меня, – отвечала Дарья сквозь сон. – Я умираю… Нет, нет, Клим, люби меня… Я умираю.» Волк с пушистым хвостом и удивительно умными глазами глядел на них из-за зеленых игольчатых еловых ветвей, из каких делают увитые красными лентами погребальные венки…
Еще остается вера:
Земля – не только могила…
Если была, если еще оставалась в мире иная реальность, она существовала в памяти человеческой, лишь как воспоминание, окрашенное сомнением, горечью и сожалением. Старики бережно хранят печать прошлого, они охотно говорят о нем, безнадежно возвращаясь мыслью к одному и тому же. Можно все-таки понять, что им невозможно избежать отравления прошедшим, и это причиняет им больше боли, чем тем, кто хотел бы заставить их замолчать. Такие болтуны путают эпохи, войны, это было перед первой войной, или нет, перед второй? При кайзере, революции, Веймарской республике, Брюнинге, фюрере, можете объяснить? Сколько было войн, сударь? Революция – тоже война, учтите это! Самые четкие ответы тех, кто за полстолетия пережил столько событий, что не может не впадать в преувеличения, остаются неопределенными; и тогда стоимость хорошего обеда, комфорт поездки по железной дороге кажутся нудными россказнями, точнее даже, бредом сумасшедшего. Так что, когда в убежище, под белёными сводами закусочной Келлермана фрау Краммерц одолевала жажда рассказать, как жили раньше, о воскресных поездках за город, тортах, которые покупали в кондитерской лавке, дне первого причастия Гертруды, взрослые смотрели на нее с ненавистью; и вздыхали с облегчением, когда девочка с острым подбородком, грызущая грязные ногти, неожиданно прерывала ее уничижительным «этого не может быть». «Замолчи, паршивка невоспитанная, кошка драная…» Девочка упорно твердила свое «этого не может быть». Никто и не думал дать ей подзатыльник, не только потому, что вздрагивала земля (бомбы падали с другой стороны канала, как утверждали знатоки, здесь бомбить нечего, только если случайно…), но главным образом потому, что девочка была права. Фрау Краммерц неожиданно сама поняла это. Лицо ее, ссохшееся, как пустой мешок, еще больше сморщилось, в глазах показались злые слезы, и она выдохнула с жалостливым смешком: «Действительно, этого не может быть, mein Gott!»
Грохот накатывал подземными волнами; сухие и частые хлопки обжигали невидимым огнем какого-то близкого очага в глубине земли. «Испечемся, как картошка в золе», – спокойно сказал какой-то старик. Дети в углу заплакали. «Малышня так и не может привыкнуть? Ну вот, все закончилось, сегодня ничего не случится, вытрите сопли, отродье!» Бригитта поднялась и пошла к детям с каким-то завернутым с тряпки предметом в руках. Этот найденный утром предмет, плод многочасовых поисков в развалинах, вызвал у ребятишек живой интерес. Хотя было очень темно, лампочки погасли, и убежище освещалось лишь свечами, глаза успели привыкнуть к темноте. Бригитта развернула манекен, одетый солдатом прошлых лет: зеленый сюртук, белая манишка, гетры – солдат Фридриха II при Россбахе. Ах, прекрасная история, Семилетняя война! Теперь думаешь скорее о Тридцатилетней войне… «Мне! Мне! Бригитта!» – закричало несколько голосов, которые не в силах были заглушить отдаленные разрывы бомб. («Смотрите, они уходят… Закончилось… закончилось…») «Ни тебе и ни тебе, – сказала молодая женщина. – Устроим лотерею.»
– Это нечестно.
– Как так нечестно? Вот зараза!
– Ладно, честно. Я тоже играю.
Раздался громкий, но приятный голос калеки: «Слушайте победную песнь!» – сирены возвещали окончание воздушной тревоги. Этот насмешливый голос всегда оказывал странное воздействие: вот и сейчас зажглась с замогильным весельем одна из лампочек. Калека поковылял к лестнице, бормоча: «Пойду, подышу воздухом, это полезно для здоровья, Поэтическая ночь, друзья мои. Поищу воды для больных…» Бидон постукивал об его сложные протезы, за которые следовало бы повесить их производителей. После какого-то бессмысленного боя на восточном фронте он лишился левой ноги и правой руки, но неплохо управлялся с помощью палки и замечательного костыля, как раз подходящего по росту, подобранного в развалинах. Он даже посещал курсы Центра профессиональной реабилитации, фикция, разумеется, но так требовалось… Больные в подвале-убежище не шевелились. Одно время они стонали, затем замолчали. Во время бомбежки они хранили сосредоточенное молчание; зато потом ворочались, сморкались, кашляли, писали, требовали, чтобы ими занялись, но недолго: привычка к дисциплине обычного человека, понимающего, что многого ожидать не приходится. Угол, который они занимали, был, впрочем, неплохо обустроен: вышитые подушки, элегантная мебель и одеяла поверх матрасов.
