Без-Двух вмешался. «Что? Юная геноссе! Я знаю лучше, чем вы, что здесь по правилам, а что нет. А Контр-Приказ № 2-бис о Третьей эвакуационной колонне? Мастерская для уродов, калек, беспозвоночных, чокнутых и прочих ущербных сгорела как коробок спичек, нет ее больше. Директриса смоталась, разве не знаете? Сначала проверьте, а потом выполняйте свои чрезвычайные распоряжения… Барышня-фея относится к категории «С» – нервные больные, излечимые, нуждающиеся в заботе и уходе. Бригитта, покажите ваши бумаги. Отметьте это. Все верно. А вы знаете, с кем говорите? Железный крест, три благодарности, инвалид войны – вот кто я такой. Я за все отвечаю».
Он весело подумал: «Потому что я не отвечаю ни за что, тощий гусь, переваливающийся на костылях! Хотел бы я знать, кто еще за что-то отвечает! Одним членом меньше, и получил бы смертельную инъекцию из милости, и лежал бы в земле сырой или горсткой пепла в урне за одну марку, а эти сволочи и кретины еще бы неправильно написали мое имя на урне, и пропал бы я навеки…»
– Ладно, – сказала девушка, немного обеспокоенная, так как герой не носил никакого партийного значка. – Я вам верю. Ваши бумаги, господин унтер-офицер.
Замечательные бумаги, с эмблемами, печатями, подписями важных лиц… Все в ажуре. Доброволец Гражданской обороны, принятый в порядке исключения согласно параграфу «г» приказа о… «Только не эта бумага, – небрежно бросил Без-Двух. – Секретно».
Вид у девушки стал доверительным. В насмешливых голубых глазах появилась рыжина. Францу захотелось спросить у нее, играет ли она еще в куклы или уже познала любовь. Кивком головы она указала на пустое внутри здание, крыша которого, однако, уцелела. «Кажется, там живут опасные люди, может даже, враги народа. Вы что-нибудь замечали, господин унтер-офицер?» «Ага, опасные как белые кролики. Я свой квартал знаю». Западнее, в самом безлюдном районе города по ночам из земли и могил возникали банды… Каждую ночь в тихие часы оттуда слышались сухие звуки выстрелов и отдаленные, слабые разрывы. Особые части службы порядка прочищали развалины квартал за кварталом, расстреливая на месте беглых пленных, русских, поляков, монголов, югославов, дезертиров, неизвестных, которые могли оказаться вражескими парашютистами… Других беглецов, которых не следовало расстреливать сразу, французов, голландцев, чехов, иногда под конвоем проводили по улицам, чтобы, вероятно, расстрелять на следующий день… Подумав об этом, Без-Двух сказал: «Во всяком случае, не ходите туда, геноссе. Или уж я вас провожу».
– Ах, нет, я не пойду. Особые части собираются провести сегодня вечером облаву, но она вряд ли начнется раньше завтрашнего утра, у них слишком много работы возле собора.
– Надо думать, – произнес Без-Двух и поглядел на низкое облако, теперь почерневшее, над которым возвышался бесплотный шпиль.
Слишком хорошо был виден горизонт. Линия горизонта окаймляла город.
Бригитта любовалась игрой света и тени. Она покрывала город как фантастическая кружевная скатерть. Солнечные лучи, проникая сквозь высокие оконные проемы, превращали пыльные улицы и пустыри в подобие шахматной доски. Отбрасываемые руинами тени казались порой удивительно странными. Можно было различить профили чудовищ, силуэты восточных храмов, произведения искусства, которые не создал бы ни один художник, возникшие в тихом сражении солнца с нагромождением оголенных балок. Школьники-подростки и люди из гражданской обороны протягивали по улицам телефонные кабели и еще какие-то провода, отмечаемые иногда предупредительными столбиками: «Achtung! Внимание! Смертельная опасность». Черт возьми! Еще одна маленькая смертельная опасность, шутники. Каждый день они словно пауки плели свою паутину. Приладили громкоговоритель на то, что осталось от стен кафе… Будут передавать новости, сдержанные сообщения о проигранных боях на востоке, на западе, на юге, на всех решающих направлениях, сообщения о разрушении Лондона – слабое утешение – и победные марши, поднимающие, как считается, боевой дух, а может, и отрывки из опер: «Сумерки Богов»…
