– Это я принес вам письма от…
– Какие письма? Никто больше не может мне писать…
Он взволнованно повторил:
– Это я, который… Я.
– Ну да, ты. Я ждала тебя. Сядь.
Сесть можно было лишь на девичью кровать. Он колебался.
– Вы же фройлейн Бригитта В…?
– Оставьте меня в покое. Я не знаю. Я Бригитта.
Он кивнул головой. Неподалеку пронзительные свистки прорезали тьму.
– Я был его другом, – произнес он глухо. – Он был моим единственным другом.
– Кто?
Он приоткрыл рот, показав ровные зубы. Вздохнул.
– Простите… Я ухожу. Прошу прощения за…
– Но ты с ума сошел, – сказала Бригитта, крепко взял его за руку. – Останься. Я тебя ждала. Я все та же. Я так боялась, если бы ты знал. Сядь, говорю тебе. Есть хочешь?
Пол прогнулся под шагами гостя. Бригитта, худая, с цветами на вышитой блузе, похожими на пятна крови, спокойно улыбалась ему. «Послушайте, фройлейн. Я был его другом. Я вернулся в этот город, с восточного фронта на западный фронт… Если еще есть фронты… Я искал вас. Дома больше не было, мне указали на этот…»
– Но больше ничего нет, – сказала Бригитта. – Это естественно. Разве я существую? А вы, вы существуете?
Он опустил голову.
– Я не знал, куда идти… Компания наша распалась. Бараки сгорели… Бои идут совсем близко отсюда, вы знаете это? Город скоро падет…
– Падет? Куда?
Преодолев утомление, эти особые слова: «Разве я существую? А вы, вы существуете?» – дошли до сознания мужчины. Он в отчаянии оглядел комнату. Здесь для него нет убежища. Снаружи патрули. Расстреливают для примера. Пример чего? Она безумна. Они позади. Нужно идти. Посплю в яме. Завтра будет видно. Завтра будет хуже, чем вчера. Настоящая агония. Все танки уничтожены. «Постарайтесь понять меня, Бригитта. Мне нужно идти. Спокойной ночи, Бригитта.»
Он взялся за ручку двери, когда тишину прорезал шорох. Шорох, который могла бы издать крыса, обгладывающая кость. Он обернулся. Бригитта стучала зубами. Она дрожала с головы до ног. «Не уходи снова. Я так долго ждала тебя. Я знала, что ты жив. Я выучила твои письма наизусть. Мне страшно». Он привлек ее к себе. Сильной рукой обхватил плечи Бригитты, обдал ее горячим дыханием. «Успокойтесь. Не бойтесь… Вам больше нечего бояться…» Крыса перестала ворочаться в могиле. «Ты согреваешь меня, – шептала Бригитта, – до самой души. Это душа дрожала от холода…» Положив руки на грудь мужчины, который сжимал ее лицо, Бригитта успокоилась. От нее к нему неуловимо перетекала тоска. Гюнтер, не моргая, глядел на трепещущее пламя свечи. Так мало огня? Да огонь ли это? Подлинный огонь – это тот, что вырывает из опустошенной земли слепящие черные снопы. Он уничтожает людей, деревья, превращая машину в содрогающуюся груду металла…
(Так: снаряд летел с ураганным – раздирающим – шумом, заставив людей вжаться в землю; большой зеленовато-серый жук зигзагами двигался по дороге… Снаряд, должно быть, разорвался в нескольких шагах от этой машины; когда люди подбежали, опаленные волной горячего воздуха, вокруг перевернувшегося остова грузовика клубился дым… Ни шины, ни стекла не уцелели; от трех унтеров, подобранных в пути накануне, не осталось ничего. Это было так странно, что отделение стало копаться в земле, превращенной в светлую пыль… Смерть исчезала: нет больше ее пляски! На обочине большой овальной раной зияла воронка; и больше ничего на земле, омытой огнем, ни червячка, ни корешка, ни стебелька травы… Гюнтер пытался вспомнить себя: лицо страдающего запором инженера. Высокий воротничок, знаки отличия, сияющая чистотой фуражка… Ему не доверяли, он был неудобен. Его руки без перчаток казались крючковатыми: руки трупа, который упорно увлекает целую дивизию в контратаки во время отступления, в иной мир трупов армий и народов… Дисциплинированным массам в преддверии рая не хватало лишь останков генерала… – Гюнтер не думал обо всем этом, но вновь пережил в минуту тишины. «Нет больше воинов: только бедные малые один на один с извержениями вулканов… Космос бредит… ЭТО УЖЕ НЕ ОСТАНОВИТЬ…»)
Он с удивлением посмотрел на прижавшуюся к его груди молодую женщину, молчащую, будто уснувшую. И этот остов города, еще более бесплотный, чем Варшава, лежащий мертвым в первых лучах весеннего тепла! А он, Гюнтер, жил в холодной ясности огромной, мрачной и свинцовой звезды: солнца разрушения.
– Поговори со мной, – ласково сказала Бригитта. – Ты жив.
«Несомненно», – мысленно усмехнулся он. Разве спокойствие ночи сейчас не взорвется? Если нет, это будет немыслимо.
– Ты – реальный. Это не галлюцинация, правда? Иногда мне казалось, что я схожу с ума.
Он отвечал, ложь звучала уверенно: «Это не галлюцинация…», – но ни одна секунда не была для него действительно реальной. Что за двойник его говорит?
– Бригитта, я очень тепло отношусь к вам.
– Знаю. Скажи это еще раз.
Невозможно повторить. Невозможно пошевелиться, иначе очарование рассеется. Эта нерушимая неподвижность, возможно, счастливее, чем тоска. Но НЕТ НИЧЕГО НЕРУШИМОГО, РАЗРУШЕНО БУДЕТ ВСЕ. Гюнтер спросил:
– Вам лучше?
– Мне хорошо.
