Он думал: я почти такой же неуравновешенный, как эта молодая женщина, я, разумный и сильный. Сильный – смешно. Хочется стать из бронзы, как изделие Круппа! В конце концов, сам начнешь верить в эту чушь, несмотря на урчащее брюхо и завихрения в мозгах…
– Бригитта, вам нужно отдохнуть.
– …Я твоя, смотри, почему же ты говоришь со мной как с чужой?
Хрупкость этой женщины начала возбуждать в нем животную жажду, хорошо ему знакомую. Всем солдатам она знакома. Праздные и переутомленные, их единственные добродетели – добродетели животных. Когда это было? Красивые женские ноги, застывшие в танце, откинутые в движении, в черных блестящих туфлях на высоких каблуках, выступали из-под груды камней; они едва начали синеть. Приятели начали отпускать сальные шуточки. Я подумал, что фотография этого будет хорошо смотреться рядом с другой, с изображением обожженной головы, еще властной, которую я видел в сгоревшем танке. А композицию озаглавить: «Божественная пара». Было жарко, он жаждал, желал эту женщину, но особенно хотелось спать. Бригитта, мне следовало бы убить тебя из симпатии, единственное достойное прощения убийство, самое трудное. Бригитта, знаешь ли ты, что наше время – чудовищное время насилия? У всех армий пора спаривания, они проходят через женщин – в опустевших городах, на фермах с провалившимися крышами, в лесах, вылизанных огнем. Крестьянки Польши, России, Сербии знают это, знают при приближении человека с оружием, бегут, но недолго, останавливаются, пошатываясь, с настороженно-испуганным взглядом, и сразу сбрасывают платье, под которым – только тело; ищут глазами брачное ложе из опавших листьев, травы, соломы, камней, куда бы лечь, чтобы все быстрее закончилось, чтобы заплатить за жизнь. Они знают, что есть кровавые скоты, которые потом душат или потрошат, об этом говорят по вечерам в девичьем кругу, после чтения писем с фронта от любимых. Но они знают также, что душители и потрошители все-таки являются исключением, и что гораздо чаще бойцы дарят сигареты, плитки шоколада, банки тушенки, деньги, не стоящие почти ничего, украденные с этой целью драгоценности. Большинство не дает ничего, они усмехаются или, отрезвев, испытывают глупый стыд. И, быть может, некоторые убивают лишь для того, чтобы убить этот стыд. Ты думаешь, безумная Бригитта, что я отличаюсь от остальных? Мы все одинаковы, это элементарно. А ты – как все самки, захваченные банальностью разрушения. И победители, которые придут на следующей неделе – или раньше – будут такими же. Они раздвинут тебе ноги и грубо лягут на тебя. В нас выходит на первый план наш предок-примат. Не лучше ли сжать немного, чуть сильнее, вот так, руки вокруг твоей шеи? А потом я смог бы убить себя, ты бы меня освободила. Нет, я хочу видеть мир, я сильный. Обычно ничего не видишь, не знаешь, не чувствуешь… Довольно.
Бригитта сказала:
– Это хорошо, хорошо, твои руки на моей шее… Сожми их. Руки мужчины разжались… Я не люблю больше ничего в мире, только сон, сон в теплой траве под яблоней в цвету, поэзия кино. Что я делаю? Она, наверно, больна, наплевать. Она потеряла рассудок, шок, шизофрения? Континенты лишились разума, цивилизация страдает шизофренией. Небо расколется, ничего не останется от нас, от этой безумной комнаты, подвешенной над лестницей среди дома мертвецов, от этой свечи над нашими трупами. Святые были как ты, Бригитта, святых мучили, это непреложное требование времени. Латинская цивилизация. Цицерон. Мозг надо заставить замолчать. Мы будем счастливы как животные в яме, за десять минут до того, как задохнемся или будем раздавленными… Война – это немыслимое уничтожение невинных тварей…
– Бригитта, я хочу пить.
– У меня есть дезинфицированная вода.
