Бригитта поднялась в свою башню, разложила на белом столе землистый хлеб, колбасу, сладковатый джем, несколько черносливин… В комнате, подвешенный между двумя пустотами, царил порядок. Красивые магазины на первом этаже сгорели; затем их помещения заполнили обрушившиеся перекрытия, так что пол вспучился, а в центре, там, где рухнула несущая балка, прогнулся. Трупы в подвале уже почти разложились, через дыры оттуда порой проникал пресный и зловонный запах, скорее болотный, чем человеческий, но трупы – повсюду, и мы так мало от них отличаемся! Они больше никого не смущали, не вызывали неудобной жалости, они там, мы здесь, мы вместе, надо все же по возможности хорошо устраиваться. У Бригитты запах не застаивался, трещины в стенах пропускали свежий воздух, обеспечивали непрерывный контакт с пространством, дождем, ветром, как в выгоревшей палатке посреди зеленой прерии. За светло-желтыми занавесками на окнах открывался причудливый пейзаж разрушений в розовых, белых и черных тонах. Соседний дом, окрашенный в розовый цвет, обрушился в садик, черная копоть покрыла обломки стен и нижнюю половину молодого дубка, верхняя его половина зеленела; на стене сохранился наклеенный четырехугольный плакат, гладиолусы на бирюзовом фоне, «мой висячий сад», думала Бригитта… У нее была хорошая девичья кровать, железный круглый стол, найденный в садике, маленькое зеркало, причудливо расколотое, потускневшее и пожелтевшее, приводящее в полное смущение. В нем Бригитта видела себя совсем иначе, чем была в жизни. И это я, эта бледная, почти позеленевшая девушка, с губами, разбухшими от темной крови, впалыми щеками, слишком большими и запавшими глазами, обведенными тенями, с расширенными зрачками, за которыми – мрак? Черты этого лица кривились, ускользали, улыбка была разорвана, так что левая сторона лица оставалась суровой, когда правая улыбалась. Только волосы, заплетенные в косу и уложенные на затылке, не менялись, не изменили… «Плохое зеркало, лживое…» И все же подарок, от кого? когда подарено? Бригитта наморщила лоб в напрасной попытке вспомнить. Она увидела себя бегущей в облаке пепла с этим зеркалом в руке, боясь споткнуться, ведь зеркало разобьется, если она упадет. У нее была лишь эта мысль: спасти его. Что с ним теперь делать? Разбить? Нельзя разбивать зеркала. Женщины на рынке охотно купили бы его. Франц сказал, что они за него дадут «четыре круга сосисок из дохлых кляч, собаку, крысу и еще какую-нибудь неведомую падаль…» Отдать его, лживое зеркало? Это было бы нехорошо. «Нужно как-нибудь вечером закопать его в землю, так, чтобы ни дети, ни разборщики завалов не смогли его откопать…» Вдруг зеркало посветлело, Бригитта со смехом узнала себя, беспричинная радость поднялась от сердца к горлу, да что же со мною было? Она долго смеялась над собой, достала из ящика вышитую блузу, надела ее, напевая, подкрасила губы, напудрилась; некоторые артисты накладывают на веки золотистые тени, это пошло бы тебе, Бригитта… Она торопливо поела, разговаривая сама с собой, открытая и веселая. Села на кровать, прямо, чуть повернув голову, полузакрыв глаза, разбирая ноты партитуры, и ее беспокойные руки живо заиграли на воображаемых клавишах, в ней тихо трепетало очарование концерта Моцарта, окутанное тишиной; музыка заслонила собой все громы этого мира. Затем глаза Бригитты открылись, руки опустились на колени, усталость склонила спину, что-то слабо затрепетало внутри, подобно полету злобных насекомых в сумерках, подобно приближению одинокого бомбардировщика в небе. Это было лишь приближение ужаса, безымянного, безрассудного, бездонного, беспросветного, без жизни и смерти, необъяснимого, непреодолимого, неуловимого, неопределенного; волна, поднявшаяся из самого сердца мрака… Бригитта рвала что-то на мелкие кусочки, как разорвать то, что крепче всего связано? До синяков стучала кулаками. Что уничтожить, как уснуть, куда исчезнуть? Она безумно металась по тесной комнате.
Настала ночь. В дверь постучали.
– Кто там?
Ужас рассеялся. Мужской голос ответил:
– Я… Гюнтер.
Бригитта отворила. Тьма снаружи и внутри слилась воедино вокруг кого-то в каске, стоявшего на лестничной площадке, высокого, прямого и, казалось, пошатывающегося.
– А, это ты, – сказала Бригитта, не удивившись, – наконец.
Глухие выстрелы раздались и утихли. В небытии повис и оборвался животный предсмертный крик.
– Кто вы? Что вам нужно? – сурово произнесла Бригитта.
Реален ли он, есть ли глаза под каской? Бригитта протянула руку и указательным пальцем дотронулась до его груди. Ей показалось, что она различила в темноте поблескивание его черепа.
– Ах, это ты, – сказала она мечтательно. – Я так долго тебя ждала. Входи.
Он вошел, словно вытолкнутый пустотой; гибкий, массивный и держащийся отстраненно.
– У вас нет света, фройлейн?
– Какого света? Вы же знаете, что света больше нет. Ни солнца, ни электричества. (Она смеялась.) Вы хотите сказать, свечи?
Она зажгла свечу. Узнала его: солдат танковых войск, загорелый, со шрамом, волосы опалены, в беспорядке. Он держал каску в больших смуглых руках.
