Я даже закашлялся. При мне о таких вопросах она никогда не задумывалась. Из той породы людей, что не рассчитывают ничего дальше завтрашнего дня. И тут такие вопросы… Хотя, где мы сейчас оказались, о другом и не будешь зазмышлять.
– Я-то верю, – издалека начал я, внимательно следя за своими словами. Человек явно на грани срыва, раз вот так просто, начал изливать свои внутренние тревоги. И сейчас нет ничего легче, чем обидеть его. А значит, сломать при этом последний поддерживающий его хребет, пусть уж лучше она сама начнет,– Почему ты решила об этом спросить?
– О родителях думаю, – сказала она, кладя руки на перила рядом со мной,
– ведь если есть такая жизнь, значит, я еще их увижу… когда тоже умру…
– Не думай об этом, – одной рукой я обнял ее за плечи, – никогда не думай так. Я верю… И ты верь… Верь, что твои родители сейчас спокойны… Им легко там. И не думаю, что они будут рады, видя, как их дочь мучается от того, что они обрели покой. Если они в самом деле там, они смотрят за тобой, они хотят увидеть твою жизнь, а не твою смерть… Она не стала сбрасывать мою руку, а только тяжело вздохнула.
– Они будут ждать меня…
– Конечно, будут, но путь подождут. Время для них теперь неважно. И твоя жизнь им гораздо важнее….
– Ты правда веришь в то, что мы выберемся отсюда?
Я повернул ее к себе и посмотрел прямо в глаза.
– Мы выберемся. Не сегодня, так завтра, но мы уйдем из этого кошмара. Я клянусь тебе… Богом клянусь, что уйдем отсюда живыми, что проживем по старости, счастливые и довольные. Никогда даже думать о другом не смей… Нельзя думать о другом…
– А как же эти? Эти мертвецы?
Я отпустил ее и прислонился к стене.
– Не знаю… Никто никогда даже и осмыслить не предполагал их осмыслить. Они были сказкой, глупостью… В Библии про это точно ничего не сказано… Кроме того, что в дни Страшного Суда мертвые присоединятся к живым и Бог будет судить их, отделяя правого от виноватого. Только Суд там описывается совсем по-другому.
– А чем мои родители были виноваты? В чем виноваты все эти люди? Убитые, разорванные, замученные? В чем они виноваты?
– Пути Господни неисповедимы, – выдохнул я, старательно стараясь не выглядеть, как священник перед алтарем, а то еще обидеться, – понимаешь, в чем суть то, ты либо веришь, либо нет… И нельзя найти для всего объяснения… Надо просто верить… Верить в то, что мы зачем то живем, что мы выжили не просто так, что у нас еще будет шанс…
– Ты в это веришь?
– Я верю в то, что мы выживем… Что сможем все это пережить…
– Я тоже хочу верить… Но как увижу, что происходит…
– Ты смотри на себя. Ты жива, так должно быть… И будет дальше. А о другом не думай…
– Миш! – позвал Артем, – наше дежурство.
– Уже? – повернулся к нему, – что-то больно быстро. Ну ладно… Сейчас, ствол только возьму.
– Миш, – позвала за спиной Света, – я тоже буду в это верить.
– Все будет хорошо, – кивнул я ей, а потом уже сам, словно заклинание, повторил эту наивную фразу, – все будет хорошо…
Вздохнув, я обнял ее на прощание и вышел с балкона. Ладно, пора менять наших часовых. Артем сменил Сашку у баррикады, а мы с Егором спустились к машинам, менять остальных часовых.
– Как у вас? – спросил я у Сергея, когда залезли в автобус.
– Тихо… Здесь тихо, а вот прислушаешься, вроде стреляют на Театральной.
– Ну и пусть, лишь бы к утру закончили…
Егор залез в Урал, а мне оставил автобус, хотя там обзор побольше… А на что смотреть то?
Я просто сел на свое место, снял дробовик с предохранителя и положил рядом с собой. На приборную доску положил Макаров.
– Миш? Слышишь меня? – раздалось из рации меньше чем через пять минут. После того, как мы засели на дежурство.
– Что случилось? Егор?
– Да ничего… Ты уселся?
– Да. Что такое?
– Скучно просто…
– Ну ты даешь… Я то подумал… Перестань сажать батарею. Вот чего случится, тогда поговорим. И не спи!
– До связи… – вроде обиделся. Ничего, переварит. Как там… «разговорчики в строю!» Хотя… И вправду скучно. Делать вообще нечего… Только в окно за мертвяками наблюдать. Да от их вида уже воротит… Ан нет, на самом деле стреляют на Театральной… Вроде пулемет тяжелый… Нет, это уже гранатомет. Вон как бабахнуло… Но и это скоро затихло. Следующий час развлекал себя тем, что сам с собой играл в животных… Было без десяти три ночи, когда я понял, что если что-то не произойдет, то я залезу на потолок и начну распевать коммунистические гимны, хотя ни одного не знаю. На языке только вертелось «вставай страна огромная, вставай на смертный бой…», но это несколько из другой оперы.
