«По-утреннему светлое солнце озаряло своими какими-то золотистыми лучами улицы нашего города — дома, заборы, деревья, тротуары. В предутренней тишине как бы вырисовывались величественные силуэты стройобъекта. Бодро идущий по улице парень с простым рабочим лицом — Лепехин М. П., 1940 года рождения, комсомолец, бригадир монтажников, шутливо заметил своей напарнице, гибкой, как камышинка, девушке с открытым русским лицом и бегающими смешинками в глазах Ане Грищенко, каменщице из соседней бригады:
— Когда мы доведем нашу кладку до самого солнца, я сниму его и подарю тебе!..
— А я тебе подарю созвездие Персея, — лукаво ответила девушка, потупившись и зардевшись.
Они имели право так говорить, так как каждый из них выполнял квартальный план на 119 %».
Внизу стояла подпись: «В. Болотин, прораб».
Зазвонил телефон. Владимир Иванович услышал голос Саши:
— Ну, как? Прочитали? Понравилось?
— Ничего… — сказал Владимир Иванович. — Ловко закручено!.. Только вот неувязка насчет Грищенко. Девка она грубая, прямо-таки скандалистка, можно сказать. А тут — «потупясь, зардевшись…»
— Это ничего!.. Это для обрисовки внутреннего облика. Сойдет! — заверил Саша.
Прочитав очерк, жена Владимира Ивановича подозрительно на него посмотрела.
— «Гибкой, как камышинка»… А ты откуда знаешь, какая она: гибкая или не гибкая?
Владимир Иванович поперхнулся щами.
Довольно скоро Владимир Иванович привык к славе корреспондента и с удовольствием читал «свои» материалы о беспорядках в чайной, об автобусном движении и озеленении улиц.
Уходя из людной конторки, он теперь говорил уборщице:
— Тетя Клаша, из редакции позвонят, скажи, буду через час. Гранки задерживают, а у меня подвал идет…
Раз водопроводчик Коля Степанов, занимавшийся в свободное время живописью, показал Владимиру Ивановичу номер газеты с подборкой читательских писем о выставке молодых художников:
— Вы как-то странно тут написали: «В картине Н. Степанова перед нами предстают русские поля, озаренные по-утреннему светлыми лучами…» А у меня в картине и вовсе закат, а не утро.
Владимир Иванович подумал и наставительно сказал:
— Как тебе объяснить популярно?.. У нас в редакции специфика. А раз у тебя не разберешь, что нарисовано, — утро или вечер, значит художник ты от слова «худо». Так-то. А вообще, чего ты волнуешься? О тебе положительный материал дают? И будь доволен. Ну и нар-род!..
Однажды Владимир Иванович сидел в конторе и читал «свой» отклик на письмо Вали С. «Правильно ли я поступила, разойдясь с мужем?». Его смущало, как отнесется жена к его довольно смелым взглядам на семью и брак.
В это время в контору вошел незнакомый юноша.
— Здравствуйте! — сказал он. — Я из газеты.
— Что-то я вас не знаю… — прищурился Владимир Иванович. — Мы все с Летуновским сотрудничали… Он, что ж, заболел?
— Летуновского уволили, — сказал молодой человек. — За халтуру. А я к вам вот по какому вопросу. Не можете ли вы мне сообщить следующие цифры?..
На другой день, увидев заметку о своей стройке, под которой стояла совершенно незнакомая фамилия, Владимир Иванович возмутился, взял бумагу и написал заявление редактору:
«В Вашей газете прошел материал о нашей стройке. Так как данный материал является моим, то есть собран мною, а недобросовестный корреспондент проставил под ним свою фамилию, то я считаю этот вопиющий факт…»
Болотин поднял глаза к потолку и задумался. Это был первый материал в газету, который он писал сам. Автору было нелегко.
Вот он какой, Арнольд Арнольдыч. Глаза у него большие, карие, чистые. Светло смотрят на мир.
А руководитель учреждения Скороспелов, где служит Арнольдыч, как только заговорят о нем, кричит:
— Уволю!
Начальник отдела, в котором работает Арнольдыч, — Бабкин, — при этом только вздохнет. Председатель месткома Хомичев неуверенно почешет затылок.
Почему так кричит Скороспелов — непонятно.
Арнольдыч придет на работу в девять, сядет за стол, скажет:
— Да. Такие-то дела, граждане-братове.
И встанет. И пойдет гулять по отделам. Это называется у него «утреннюю гимнастику языка» сделать.
