«Валя, — писал он после обычного вступления. — Я не из тех ребят, которые ограничивают свой кругозор пивной, танцами и пр. Правильно сказал Гете: «Будь готов вступить с коварной жизнью в бой, а там иль победить, или расстаться с головой». Моя душевная организация такова, что я не могу относиться равнодушно к отрицательным проявлениям нашей светлой действительности. Не будем ходить далеко. Рад сообщить, что наш директор — это настоящий (Миша взглянул на коменданта) Угрюм-Бурчеев нашего времени! Он…»
Далее Миша обрисовал самыми мрачными красками обстановку в своем учреждении, обвинив своих начальников во многих должностных преступлениях, злоупотреблениях, хищениях и т. п. (На самом деле в учреждении все обстояло благополучно, и у Миши были даже перспективы стать начальником отдела.) Однако Миша писал, что его жизнь — сплошная неравная борьба с кликой окопавшихся бюрократов.
«Валя! Как требуется мне поддержка чьей-нибудь умелой трудовой руки. Давай же, как сказал поэт, «дадим друг другу руки и в дальний путь на долгие года!»… Сейчас в твою сторону дует теплый ветер, пусть он донесет до тебя биение моего молодого горячего сердца…»
Через неделю, возвратившись с некоторым опозданием с перерыва, Миша застал Дочкина беседующим по телефону.
Увидев Мишу, Дочкин сказал в трубку:
— Пришел, Валентин Павлович! Прямо к вам? Хорошо!
— В чем дело? — поинтересовался Миша.
— Ступай к директору! — с ненавистью ответил Дочкин. — Стало быть, кляузы строчишь? В фельетонисты метишь?
— Какие… кляузы?
— Письмо писал депутату?
— Какому… депутату?
— Да этой… Дорош Валентине… Как ее?..
— Какой же она депутат? — испугался Миша. — Она же рационализатор!
— Она еще и депутат. По твоему, значит, письму комиссию прислала. Директор рвет и мечет! Так что ступай, объясняйся, фельетонист!
И Дочкин бросил на остолбенелого Мишу Ветохина уничтожающий взгляд…
Надеемся, описывать дальнейшее нет надобности…
Геннадий Тимошечкин, студент столичного вуза, чувствовал себя, как говорили в старину, на верху блаженства!
Во-первых, он только что закончил первый курс и приехал наслаждаться отдыхом в свой родной городок Волчек.
Во-вторых, на нем был новый костюм самого что ни на есть столичного покроя.
В-третьих, он направлялся в городской парк, чтобы встретиться с девушкой Люсей, с которой целый учебный год вел обстоятельную переписку, сообщая ей все недоступные для провинциальных масс новости из сокровенной жизни артистов, писателей и ученых, подкрепленные фундаментальными цитатами из классических произведений.
Погода ему благоприятствовала. В небе, как и положено в подобных случаях, ярко светила луна и мигали звезды. Взамен соловья, который в этих местах не водился, мелодично стучал движок электростанции.
Немного смущало Геннадия лишь то обстоятельство, что, поиздержавшись в столице, он не имел в кармане ни копейки денег. Просить же полтинник у родителей на первых порах было недостойно стипендиата и будущего крупного специалиста.
«Ничего! — думал Геннадий со свойственной молодости беспечностью. — Не Москва! Кино сегодня нет, а в парк вход свободный…»
Будучи на год оторванным от повседневной жизни своих родных мест, Геннадий не знал, что гигантские шаги прогресса достигли и городка Волчек.
Оказалось, что городской парк, еще в прошлом году служивший любимым местопребыванием коз, теперь был обнесен грозной бетонной стеной, а у входа возле плаката «Сегодня молодежный бал. Танцы под радиолу. Вход 20 коп.» — стояла билетерша.
Немного поразмыслив, Геннадий прошел вдоль стены подальше, огляделся по сторонам и перемахнул через стену в парк.
Но как только его подошвы коснулись земли, из кустов выдвинулась громадная темная фигура, и ворот Геннадия затрещал под крепкой ладонью:
— Это еще что такое! А ну, пройдемте-ка!
Геннадий на слабых ногах пошел впереди незнакомца.
Под первым же фонарем незнакомец — мужчина толстый, вихрастый, с очень румяным и очень добродушным лицом — оглядел Геннадия с головы до ног и укоризненно произнес:
— Ай-яй-яй… В костюмчике, а? И — нарушаешь, а?
Он горестно склонил голову и свободной рукой сделал широкий жест, будто приглашая окружающие кусты полюбоваться на столь вопиющее безобразие.
