Одже не верил своим ушам. Беата собиралась приложить столько усилий — ради него? Он не смел подозревать ее в розыгрыше, но и поддаться такой самонадеянности, чтобы считать себя достойным ее благосклонности, боялся донельзя. Слишком часто разочаровывался. Слишком больно падал.
— Как я смогу тебя отблагодарить? — догадавшись наконец хоть что-то сказать, спросил он. Беата обольстительно улыбнулась: у нее были столь разнообразные улыбки, что она, пожалуй, могла вообще ничего не говорить.
— Будешь читать вслух, пока я работаю, — с какой-то хитринкой ответила она. — Обожаю слушать сказки.
Так начались самые удивительные дни в жизни Одже. Беата приходила к нему с рассветом и уходила с закатом. Высунув от усердия кончик языка и то и дело отбрасывая со лба непослушный рыжий локон, она старательно выводила узоры на потолке его каморки, а Одже выбирал самые интересные книги и с выражением читал их Беате. И думал только о том, что, позволь ему Создатели именно так провести остаток жизни, он больше даже мечтать бы ни о чем не захотел.
И дернул же его Энда за язык рассказать Беате о том, чем занимался ее кузен! Чего он хотел этим добиться? Чтобы Беата похлопотала перед братом и тот пригласил Одже в свою команду? Глупости! Вилхе знать не знал о его существовании и тем более о его потребности совершить хоть что-то запоминающееся. Освобождение драконышей было, конечно, изумительным шансом этого добиться, но Одже слишком хорошо понимал, где его место в глазах Вилхе и его друзей. Просто к слову пришлось, когда в одной из историй зашла речь о плененном драконьем детеныше. Одже и подумать не мог, что с последним вылетевшим изо рта словом кончится и его тихое блаженство.
Беата бросила недокрашенную завитушку и, схватив с крючка накидку, выскочила из караульной, только ее и видели.
Одже ошалело проводил ее взглядом, физически чувствуя, как растворяется в небытие его счастье. Какой же он осел, как только мог не подумать, что Беата тоже хотела проявить себя и ждала этой возможности не меньше него самого? И вот наконец дождалась. И теперь просто уйдет к Вилхе и навсегда забудет об Одже, его книгах и его нелепых попытках хоть немного ей понравиться. Разве не об этом он думал, когда протягивал Беате ленту для укрощения непослушного локона; когда грел воду, чтобы она могла смыть попавшую на кожу краску; когда сооружал мягкую подстилку, чтобы Беате было удобнее работать? Он любую ее просьбу встречал с радостью, даже если Беата язвила, а потом оправдывалась за свои шутки. И вот — сам все разрушил. Конечно, заранее было известно, что Беата не останется в его каморке навсегда, что рано или поздно ей наскучит его общество и она вернется к своим делам. Но Одже все же робко надеялся, что это произойдет не так скоро. И не лишит его солнечного света.
Совершенно потерянный, Одже ходил по наполовину преобразившейся комнате, трогал кисти и краски, листал недочитанную книгу, водил пальцем по подсохшим узорам, а потом вдруг сорвался, вытащил из тайника любовно завернутые в тряпицу имбирные пряники и принялся с остервенением их поедать, не чувствуя ни вкуса, ни запаха.
За этим делом его и застала возвратившаяся Беата.
Не обращая внимания на застывшего с пряником в зубах Одже, она взяла последнее оставшееся лакомство и принялась грызть его с не меньшей злобой, чем перед этим Одже. И, только пообкусав пряник со всех сторон, вдруг вздрогнула и с ненавистью швырнула оставшийся кругляш в угол.
— Он сказал, что я толстая! — мрачно сообщила Беата, и Одже, вообще не представлявший, как подобное можно было хотя бы подумать про такое совершенство, как она, закашлялся, подавившись крошками.
— Ви-ви-лхе? — кое-как выдавил он. Беата мотнула головой.
— Кедде, — ответила она и повторила: — Он сказал, что я толстая и что он не сможет меня поднять. Он сказал, что, если я хочу лететь с ними, я должна избавиться от жира. Он думает…
Но что он думает, Одже уже не слышал. Вылетел из караулки, как ошпаренный. Ни разу в жизни он не чувствовал такого бешенства и такой ненависти, как сейчас; даже когда отец превращал его ребра в студень. Стань в этот момент его противником обычный человек, не обладающий драконьей силой, Одже, пожалуй, и убить бы его смог за оскорбление Беаты. Но у Кедде были верные способы защиты.
Одже сам не заметил, как оказался на снегу, физиономией вниз, и кое-как захрюкал разбитым носом под весом усевшегося сверху обидчика.
— Еще один защитник выискался, — насмешливо хмыкнул Кедде, ласково заламывая руку Одже. — Нет бы подойти, поговорить, разве ж я отказал бы хорошему человеку в объяснении? А теперь не обессудь — должен отбить у тебя желание нападать на невинных людей.
— Ты… Беату посмел обидеть! — сквозь зубы от простреливающей плечо боли выдавил Одже. — Если не извинишься…
