Из-за чего могла смущаться Беата, Одже придумать так и не смог: его-то она точно никогда не стеснялась. И, наверное, именно поэтому одним сказочным утром снова заглянула к нему на огонек. Да еще и принесла обещанную книгу — толстенный фолиант, где были собраны какие-то мифы Южных стран.
— Это Айлин из Окиноса привезла, — почему-то пряча глаза, сообщила Беата. — Там много всего разного… Скажешь, что глупо в таком возрасте небылицы читать…
— Не скажу, — не удержавшись, перебил ее Одже. Беата вздохнула и, как ему показалось, довольно улыбнулась.
— По-моему, в сказках самая большая правда нашей жизни, — как-то слишком по-взрослому заметила она. И тут же добавила, будто бросая Одже вызов: — Но ты можешь с этим не согласиться. Если добудешь доказательства.
Одже понял, что Беате очень хочется уговорить его прочитать принесенную книгу, но она боится, что он может разрушить ее собственные впечатления о ней.
— Не хочу спорить с девушкой, которая любит сказки, — ответил он. — По мне, так умнее их еще ничего не придумали.
Теперь Беата улыбнулась уже открыто и немного лукаво.
— Посмотрим.
Одже не знал, что она хотела посмотреть, но он перевел все имеющиеся у него в наличии свечи и натрудил глаза до болезненного зуда, однако прочитал за ночь все пять сотен страниц Беатиной книги и к утру был готов ответить на любой ее вопрос. И только с первыми лучами позднего солнца понял, что вряд ли она рассчитывала на подобные подвиги, а значит, появится в караулке в лучшем случае через неделю. А то и через месяц. Или вовсе забежит мимоходом, чтобы забрать любимую книгу, и ни о чем не спросит.
И все равно ждал, как последний болван, и прислушивался, и вскакивал на каждый женский голос за окном, пока не свалился после бессонной ночи и не забылся до глубокого вечера.
Когда проснулся, за дверями завывал ветер, а на столе стояла плетенка с пряниками, и аромат имбиря перекрывал все остальные тюремные запахи.
Одже, не веря себе, с полчаса смотрел на политые глазурью сладости и не решался к ним прикоснуться. Разве можно было даже подумать о том, чтобы съесть хоть одну штуку? Одже это казалось самым большим святотатством на свете. Хотелось осторожно взять пряник, погладить, накрыть второй ладонью и прижать к сердцу, согреваясь придуманным теплом. По сути, они ведь и могли быть не от Беаты: просто Одже надоумил имбирный запах, а он послушно ему поверил. И даже уточнять у Беаты не решился, чтобы не убить сумасшедшую надежду. А вдруг Беата согласится быть его другом? Первым в жизни настоящим другом?
Неужели Одже и этого не достоин?
Беата пришла лишь через день, но про пряники не сказала ни слова. Только почему-то снова прятала глаза, и Одже, похолодев от собственных догадок, не удержался от прямого вопроса:
— Тебе неприятно сюда приходить? Я понимаю, тут мрачно и неуютно, и преступники совсем рядом, и я постоянно на глаза попадаюсь…
Беата подняла на него изумленный взгляд.
— Это же твой дом, а я незваная гостья, — напомнила она. Одже повел плечами: это ничего не меняло. А Беата вдруг осмотрела караулку, задерживая взор на каких-то особо невзрачных местах, потом весело улыбнулась Одже. — Если хочешь… Не обещаю, конечно, но могу попробовать немного разогнать эту мрачноту. Чтобы приятно было книги читать. А то ты, наверное, к моей еще так и не прикоснулся?
Одже принялся с энтузиазмом убеждать ее, что прочитал все от корки до корки, и напрочь забыл о ее предложении. И только когда они уже обсудили каждый миф, где-то даже рьяно поспорив, а где-то доверчиво согласившись друг с другом, и Беата, прижав любимую книгу к груди, засобиралась домой, Одже вдруг понял, что именно он упустил.
— Очень хочу! — жарко выпалил он и тут же стушевался, понимая, что Беата, скорее всего, уже и не помнит, о чем шла речь. Но она только снова улыбнулась — на этот раз загадочно — и через пару дней принесла ему рисунок. Сунула Одже в руки сложенный листок, а сама прошествовала за стол, села на лавку и оперла подбородок на сложенные кулачки, словно в ожидании приговора.
Одже с трепетом развернул ее работу.
Три стены, окрашенные в неяркий голубой цвет. Светлый потолок с витиеватыми узорами в коричнево-травяных тонах. На полу — полосатые половицы. На окнах — веселые занавески. Посередине комнаты длинный деревянный стол, покрытый льняной скатертью. Рядом с разрисованной печкой сундук, а прямо напротив него — сокровищница Одже — книжный шкаф, разукрашенный по верху точно так же, как потолок.
Одже плюхнулся на лавку рядом с Беатой, не в силах оторвать взора от ее наброска.
— Загляденье! — только и смог выговорить он. Беата посмотрела с подозрением.
— Скажешь, что смешно, — поколочу! — заявила она. Но Одже тут же замотал головой и принялся уверять, что нисколько не издевается, а на самом деле поражен и покорен такой красотой, да только совсем не знает, возможно ли это сделать наяву.
— Да чего там делать-то? — махнула рукой явно польщенная Беата. — Я отцу в госпитале палаты расписывала, вот там была работа. А твою каморку мигом замалюю. У нас и краска осталась. И половицы я знаю, где добыть.
