После его воспитательной беседы о том, что сыну главного лесоруба не след позорить семью подобным пресмыканием, Одже провалялся в горячке несколько недель. Сломанные ребра никак не желали срастаться, и, если бы не настойчивость Эйнарда, почти силой увезшего загибающегося Одже в госпиталь, он бы с этим позором и отдал концы. Но забота вроде бы чужих людей и яркий пример Дарре, смогшего выстоять в гораздо более суровых испытаниях, вернули Одже желание жить. И даже категоричное заявление отца, что после поправки сын пойдет служить в дружину, чтобы доказать, что «он мужчина, а не тряпка», не изменили его решительности. В конце концов, это был шанс обрести если не друзей, то хотя бы боевых товарищей, и Одже очень надеялся вновь заслужить божью благосклонность.
Но Создатели, немного приласкав, напрочь забыли о его существовании. А вместе с ними отвернулись и новые знакомые. Им, матерым, бывалым, прошедшим вместе огонь и воду, не было никакого дела до зеленого пацана, качающегося от любого порыва ветра и взятого на службу волевым решением градоначальника. За Одже прочно закрепилось прозвище «папенькин сынок», заслуживающее соответствующего отношения.
Нет, его не обижали: кому хотелось связываться с главой Армелона? Просто не замечали. Даже не здоровались, глядя, как на пустое место, и уж тем более не собирались делать из него «настоящего мужчину», на что откровенно рассчитывал отец.
Впрочем, Одже это только радовало. Не сказать, чтобы он хоть сколько-нибудь нравился себе — да и что могло нравиться в нескладной долговязой фигуре, вынуждающей в восемнадцать с гаком выглядеть почти подростком, и нездорово бледной физиономии с вызывающими веснушками на носу? — но становиться подобным дружинникам дуболомом точно не хотел. Они даже читать не умели, хотя, в отличие от Одже, имели все возможности освоить грамоту, и интересовали их исключительно бои и женщины. Когда сослуживцы начинали хвалиться своими успехами на том или ином поприще, приправляя речь однообразными похабными шутками, Одже натягивал на голову подушку, чтобы не слышать их голосов, и принимался грезить о несбыточном. Уносился в красочные книжные дали, где жили настоящие герои, способные преодолеть все преграды судьбы и получить от богов заслуженную награду. Одже заслужить ее было нечем. И даже надеяться было не на что.
Когда его назначили бессменным тюремщиком, поручив самое унизительное, на взгляд дружинников, занятие, Одже только обрадовался. Наконец-то он стал хозяином самому себе, и не надо было ни под кого подстраиваться, и не требовалось ни перед кем оправдываться. Отпетых преступников в Армелоне отродясь не водилось, а потому Одже совершенно не опасался за свою жизнь и только исправно нес службу, принимая и выпуская осужденных, своевременно снабжая их пищей и необходимыми вещами и потихоньку смиряясь с тем, что именно так и пройдет его жизнь.
До тех пор пока проказница Ивон не одарила его самым настоящим — жгучим и невозможно нужным — личным солнцем.
Одже помнил их первую встречу, как будто она случилась пару часов назад. Огненные вихры, усыпанное золотом личико… и весьма чувствительные удары по все еще не зажившей грудине: страсти Беате было не занимать. Наверное, эти удары и разбудили сердце Одже, которое до того времени было глухо к женскому полу. А тут вдруг откликнулось так, что Одже едва не забыл самого себя.
Он слишком хорошо понимал, что Беата никогда им не заинтересуется. Даже самые обычные девчонки смотрели сквозь него, а уж такое чудо, как Беата, должно было быть обласкано вниманием и не иметь нехватки в кавалерах. Одже почему-то думал, что родители давно просватали ее за какого-нибудь отличившегося воина и только совсем недавно, едва не сгорев от собственной смелости, решился задать ей такой вопрос и получил исчерпывающий ответ. Беата с возмущением заявила, что скорее сбежит из дома, чем пойдет замуж по указке, и Одже ощутил себя счастливейшим человеком на свете. И пусть его шансы по-прежнему водили хоровод вокруг беспросветного нуля, Одже позволил себе отдаться этой нечестной радости: в конце концов, кроме нее у него вообще ничего не было.
После того как Беата целый день провела у него в караулке, а Одже, обменяв одну из книг на щепотку имбиря, всучил его растерянной Беате, он был уверен, что не увидит ее больше никогда в жизни. Хотя бы потому, что без позволения коснулся ее руки. А еще потому, что тащился за ней всю дорогу, компрометируя своей обществом. И задавал какие-то нелепые вопросы, и спорил с ней, а потом, ошалев от того, что происходящее не было сном, даже на комплимент решился. Быть может, Беата и не поняла, что он хотел похвалить ее вкус, но Одже-то знал об этом наверняка. И не постеснялся.
Ночь потом не спал, лежа на жестком матрасе в караулке, пялясь в грязный потолок и мечтая о чем-то невесомом и бестелесном. Воспоминания о Беатином румянце пробирали до глубины души: Ойра милосердная, лишь бы она не злилась на его вольности, а смущалась из-за…
