И это, пожалуй, было сейчас лучшим выходом.
Беата подобралась ближе к помосту, чтобы не упустить нужный момент. А что: поцелуй с победителем поможет ей и уважение к себе восстановить, и Одже отомстить, если он все-таки что-то к ней испытывает. А если не испытывает, то тем более нет никакой разницы. А Беате нужно было отвести душу! Иначе она просто лопнет от накрывающей с головой ненависти.
Да как только Одже посмел?! Да что он о себе вообразил?! Можно подумать, каждый день ему девушки такие вещи предлагают! Да даже если бы и предлагали, разве это повод так с Беатой обращаться?!
Ну ничего, он еще горько об этом пожалеет! Воспитатель эндов! О ее чести он, видите ли, заботится! А Беата, значит, по маменькиным стопам пошла, да еще и сама себя мужчине предложила! И какому мужчине! Тьфу, и взглянуть-то не на что! Совсем себя не ценит! Да разве мало вокруг?..
— Ну что, девчата? Кто желает поздравить победителя? — раздался с помоста насмешливый голос Хедина. И Беата, обгоняя завизжавших от восторга девиц, первой бросилась к нему.
Одже устало присел на камень. Большую часть пути он проделал, однако впереди осталось самое сложное, и очень хотелось надеяться, что «Истинные сказания» не солгали.
Одже отлично помнил историю появления драконов, рассказанную в хранившейся у Арианы книге. Там говорилось, что люди преодолели самые невероятные препятствия, прежде чем добрались до Заповедной пещеры. Возможно, так оно и было, но Одже склонялся к тому, что все эти препятствия являлись обычными природными явлениями. Просто в ту пору люди не ведали, куда идти, вот их и бросало то в море, то в болото, а то и в кочевничьи степи.
Теперь все было иначе. Одже знал дорогу к Драконьей долине, и единственной сложностью ему представлялось преодоление окружавших ее гор. Ни одному существу без крыльев еще не удавалось через них перебраться. Одже мог, пожалуй, обратиться к той же Джемме, чтобы она довезла его до места, и ему почему-то даже казалось, что Джемма бы не отказала. Но тогда пришлось бы объяснять причину, по которой Одже собрался в драконью вотчину. А что он мог сказать? Одже хотел лишь взглянуть Создателям в глаза и спросить, для чего они придумали его жизнь.
Ну в самом деле: ни один человек на свете в нем не нуждался. У него не имелось хорошего дела и какой-то великой цели. Ему не было дано даже пользу кому-либо приносить — так зачем боги продлевали его дни?
Нет, Одже вовсе не мечтал о смерти и не искал ее — даже теперь, когда потерял последнюю радость жизни. Но если бы у Создателей нашлось для него хоть какое-то поручение…
Что ж, тогда, может, и не пришлось бы проклинать их за то, что не позволили они ему умереть сразу после рождения. Откачала его повитуха, вытащила из лап смерти.
Наверное, тогда и прогневила богов?
Одже искренне пытался отыскать в своей жизни смысл и, когда в ней появилась Беата, подумал, что это он и есть. Нет, он не надеялся, конечно, что однажды она ответит на его чувства, выйдет за него замуж, нарожает ему детей — такие мысли могли и до сумасшествия довести. Но пока Одже мог делать для Беаты хоть что-то хорошее, он переставал себя презирать. Пусть это были совершеннейшие пустяки, пусть Беата чаще сердилась на его неловкость, чем замечала его внимание, пусть она и без него отлично жила в своем мире, Одже настырно предлагал свои услуги и радовался даже самым крохотным своим успехам.
А потом Беата прямо дала понять, где в ее жизни его место. Одже не сердился — какое он имел на это право? Просто… перестал надеяться. И словно в пустоту какую-то упал. Полное и бесконечное одиночество. Грязно-серое, сырое, затхлое. Бессмысленное…
