Сянсин был свято уверен — причиной беды стала не рука Небес, а злая воля кого-то из смертных. Кто-то возжелал лишить дом Жун прямых преемников, нанеся удар в самое сердце Данцзе. Еще совсем недавно Сянсин не тревожился о будущем. Пусть он сам всегда был слаб здоровьем — его должен был сменить на престоле крепкий сильный наследник, рука об руку с которым шел младший брат. И вот теперь это будущее обратилось в прах. Теперь Сянсин ощущал себя последним побегом на уже засохшем дереве.
— Виновных найдут, моя драгоценная супруга.
Государыня Сифэнь подняла глаза, казавшиеся невероятно большими из-за залегших под ними теней. Похожее на застывшую маску скорби лицо чуть дрогнуло.
— Будут допрошены все. Виновные понесут наказание — стократ за каждое свое преступление, и по десять раз за каждую вашу слезу.
Ему хотелось подбодрить жену. Вернуть ее к жизни. Снова заставить улыбнуться эти нежнейшие губы, что сейчас казались восковыми. Быть может, им еще удастся зачать новых сыновей. Если нет, то ему придется обратить взор на наложниц, однако единственной государыней Данцзе останется лишь несравненная Сифэнь. Он не повторит грозящих смутой ошибок правителей Цзиньяня.
— А если виновны мы сами, государь мой супруг? — печальные глаза смотрели куда-то сквозь Сянсина, — если это — воля Небес и знак, что они более не желают видеть дом Жун на Лотосовом троне? Сначала небесный огонь на храм предков, теперь наши дети…
Сянсину стоило немалых трудов сдержаться. Взяв в руки ледяные тонкие пальцы жены, он постарался отыскать утешающие ласковые слова, чтобы успокоить ее. Унять боль и страх, гнетущие Сифэнь. И лишь покинув покои супруги, Сянсин дал себе волю.
— Мы желаем знать, — отдающая в плечо боль за грудиной усилилась, но Сянсин не обратил на нее внимания, — кто, будь он проклят перед ликом Небес, ведет изменнические речи, смущая сердце нашей супруги и утраивая ее горе! Кто распускает крамолу о роде Жун!
Ши Кунлян поклонился. Он был единственным, кого гнев Сянсина не заставил измениться в лице.
— Об этом говорят давно, государь. Крамольный слух, который возобновляется вопреки всем усилиям…
— Но никто еще не осмеливался говорить об этом во Дворце Лотосов! — Сянсин сжал веер, — это нужно пресечь! Выжечь каленым железом, если вырезать лекарским ножом не получается!
— Это может усилить недовольство в народе, государь.
Сянсин отбросил веер и стиснул виски пальцами. Все рушилось и ускользало из рук, как вода из чайного ситечка. В памяти всплыли давние памфлеты, вышедшие из-под кисти Цюэ Лунлина и его учеников. А он ведь полагал, что эту гадину удалось раздавить. Возможно, так бы оно и было — если бы не пожар, если бы не война с Милинем, в которой оказался бессилен даже Линь Яолян, а приходящие с севера люди рассказывают ужасы, послушав которые, впору увериться, что генерал Линь стоит на пути великого зла и скверны, рвущихся в земли Данцзе… и если бы не смерть детей.
Правитель Данцзе чувствовал себя хуже день ото дня. Все чаще тревожила тяжелая боль в груди. Стоило ему преодолеть более дюжины ступеней, как начинала донимать одышка. Сянсин был отвратителен сам себе. Государь должен быть воплощением всех достоинств, сильным и ловким, олицетворяя собой силу и процветание своей державы. Он же был зримым воплощением упадка, в который вступила Данцзе. Но никакие обстоятельства не мешали Сянсину въедливо вникать во все дела.
Письма генерала Линя из Северного Предела поражали своей нелепостью. Неужели генерал обезумел? О постройке какой стены длиной во всю границу он ведет речь? И почему осмеливается оправдывать свою неспособность победить ослабленный засухой и поветрием Милинь колдовством, к которому якобы прибегли милиньцы? Донесения о ходячих мертвецах и захватывающих тела нечистых демонах выглядели слишком невероятными, чтобы в них поверить. Пусть эти донесения и подтверждались россказнями беженцев — от писем генерала веяло подлинным безумием, которое будто подхватили и прочие в Северном Пределе.
Однако армия продолжала преклоняться перед генералом Линем. И, что гораздо хуже — преклонялись перед его именем и в Шэньфэне.
Сейчас Сянсин жестоко корил себяза то, что спустил генералу его самоуправство в ночь великого пожара. Не следовало после подобного непочтительного забвения закона оставлять Линя Яоляна без порицания, а после еще и доверять ему армию Северного Предела. Конечно, тамошние жители будут всячески покрывать генерала, памятуя о том, что он уроженец тех мест.