Когда родилась Луна полностью

Он бросает через решетку заточенный кусок угля, и я не решаюсь пошевелиться достаточно быстро, чтобы поймать его в воздухе, поэтому он попадает мне в лицо.

Мудак.

― Если ты хочешь, чтобы я нарисовала тебе член, то рада тебе сообщить, что твое лицо ― идеальная натура, ― говорю я, сверкая такой яркой улыбкой, что от нее у меня начинает болеть глазница.

― Распишись за еду, ― бурчит он. ― И приложи большой палец. Если ты выберешься отсюда живой, тебе придется заплатить за каждую съеденную порцию.

Я фыркаю от смеха.

Тяжело вздохнув, я приподнимаюсь, стиснув зубы и шипя от жгучей боли ― истерзанная плоть на моей спине смещается под сотней разных углов. Из ран сочится теплая влага, когда я подаюсь вперед, а мой взгляд утыкается в небольшую металлическую табличку, прибитую к полу перед моей камерой, с указанием ее номера.

Двигая скованными руками, чтобы взять кусок угля, я нацарапываю заостренным краем:

Затем растираю немного угля по большому пальцу и прижимаю его к пергаменту, после чего двигаю доску обратно под дверь.

Стражник смотрит на меня осуждающим взглядом.

― Что? ― Я изображаю дурочку. ― У меня что-то на лице?

Он протягивает руку.

― Уголь, заключенный семьдесят три. Сейчас же.

― Отлично, ― ворчу я, бросая его через решетку. ― Я сгнию от скуки еще до начала суда, и это будет твоя вина.

Он хмыкает, подбирает уголь и уходит туда, откуда пришел, как раз когда тележка с помоями подъезжает к моей камере. Гораздо менее представительный слуга Короны наливает черпак склизкой серой жижи в деревянную миску, которую он задвигает под дверь. Тележка останавливается рядом со мной, и мужчина просовывает между прутьями металлическую кружку с водой, а затем толкает тележку дальше по коридору, передавая миску и кружку Вруку.

Я хмуро смотрю на слизь и задаю вопрос: ― Как я должна это есть?

Он смотрит на меня через плечо и рычит:

― Засунь туда свое лицо, мне все равно.

Так много мудаков, и так мало пальцев, чтобы пересчитать их всех.

Мой взгляд перемещается к камере слева от меня, где мужчина руками зачерпывает помои. Его фигура напоминает скелет из выпирающих костей, тонкие волосы покрывают бледную кожу, причинное место прикрыто куском серой ткани.

Его болезненный взгляд устремлен на меня, каша стекает с жесткой бороды, когда он отправляет в рот очередную порцию.

Дрожь пробегает у меня по спине.

Я смотрю на Врука, который засовывает свое вытянутое лицо в миску, поглощая еду прямо оттуда.

― Держи, ― говорю я, подталкивая ногой свою порцию под разделяющую нас решетку в его камеру.

Его настороженные глаза расширяются.

― Ты у-у-уверена?

― Уверена, ― отвечаю я, переводя взгляд на его секретное отверстие в дальнем углу. ― Тебе энергия нужна больше, чем мне.

Люблю вдохновляться глупой надеждой, как бы тщетно это ни было.

Потянувшись, Врук обхватывает когтистыми лапами край моей миски, подтягивая ее поближе.

― Спасибо, ― говорит он, комки этой гадости покрывают его мохнатую морду.

― Без проблем.

Медленными, мучительными шагами я отступаю в угол, затем опускаюсь на землю и закрываю глаза. Слушая хлюпающие звуки, я ковыряю кожу вокруг ногтей.

Мой разум кипит, мысли несутся с бешеной скоростью, вспоминая о другой камере.

О другом времени.

О камере, в которой я родилась своим собственным странным способом, привязавшаяся к ее стенам, запаху и женщине, с которой я ее делила.

Тогда мне было за что бороться. За подругу, которую я любила. Теперь у меня осталось только израненное сердце и ненасытная жажда мести, которая так же бесполезна, как и яма Врука в земле.

Я заперта в камере, закована в железные кандалы, в плече у меня гвоздь, мне назначен суд в Гильдии. Единственный выход для меня ― это…

Смерть.

ГЛАВА 20

Пахпи говорит, что приручение взрослого мунплюма в столь юном возрасте делает меня особенной, но я не чувствую себя такой.

Хейден больше никогда не сможет ходить, потому что кости срослись, но не так, как надо. Пахпи говорит, что ни у кого нет умений, чтобы снова сломать, а затем правильно их соединить, не разрезая его и не рискуя причинить еще больший вред.