Когда родилась Луна полностью

― К тому же у тебя нет оружия, в плече гноится гвоздь, и, если я не ошибаюсь, ты не ела почти две фазы. Как насчет того, чтобы мы снова взмахнули белым флагом и ты подавила желание убить меня до тех пор, пока не поешь, не искупаешься и не перестанешь страдать от инфекции, которая начинает распространяться по твоей крови, а?

Он полон драконьего дерьма.

― Единственная инфекция, от которой я страдаю, напрямую связана с твоим самодовольным присутствием.

― Ошибаешься. ― Его верхняя губа приподнимается, обнажая длинные и заостренные клыки, отчего мышцы внизу моего живота напрягаются.

Странно.

Он приседает, заслоняя солнце, и тянет за ворот моей туники с такой силой, что пуговица отлетает.

― Что ты…

Он засовывает палец в рану на моем плече, и острая боль, словно раскаленная кочерга, пронзает мышцы, сухожилия, кости…

Я вскрикиваю, о чем тут же жалею.

Никто не заставит меня кричать. И уж точно не он.

Его палец с хлюпаньем выходит, и я рычу сквозь оскаленные зубы, делая короткие, резкие вдохи, никак не помогающие утолить ярость, вздымающуюся в моей груди, подобно бушующему драконьему пламени.

Он нюхает свой окровавленный палец, и следующие слова вырываются из него с такой злостью, что они почти осязаемы на моей покрытой мурашками коже.

― Я чувствую это по запаху.

Влажное тепло сочится из свежей раны, пока я изучаю все его части тела, которые мне хотелось бы отрезать.

― Я… действительно хочу… убить тебя.

― Прекрасно понимаю, ― бормочет он, стряхивая мою кровь со своей руки. ― Но сейчас не время.

Я смотрю на зверя у него за спиной ― он расправил крылья, греясь на солнце, ― затем перевожу взгляд дальше, на то, что нас окружает, — вокруг нас простирается покрытый рябью песок, частички которого поднимаются и разлетаются медными вихрями. Воздух над ним тоже колышется, искажая мутно-голубой горизонт, усеянный темными лунами, настолько близкими, что, кажется, я могу дотянуться до них и подержать в ладонях. Серебряные ленты Авроры переплетаются с могильными камнями, служа единственным украшением этой выжженной местности.

Здесь нет холмов. Нет деревьев. Ни камней, ни скал, ни валунов.

Никаких признаков жизни.

И уж точно нет воды…

Только я, король и дракон размером в половину горы.

Отлично.

― Белый флаг ― это белый флаг, ― говорит он, опираясь локтями на согнутые колени и наклоняя голову набок. ― Могу ли я освободить тебя и поверить, что ты не станешь пренебрегать правилами нашего… соглашения?

― Скорее всего, нет.

― По крайней мере, ты честна, ― бормочет он, глубоко вздыхая.

Он тянется к голенищу ботинка и достает бронзовый клинок в форме лепестка.

Черт.

Надо было соврать.

Я дергаюсь, шипя сквозь стиснутые зубы, когда он подносит лезвие к моей груди, просовывает его под веревку и… режет.

Часть веревки распутывается, позволяя мне сделать первый глубокий вдох с тех пор, как я была привязана к забытому Творцами столбу.

Должно быть, мой взгляд выражает степень моего потрясения, потому что в его тлеющих глазах вспыхивает искорка смеха.

― Ты думала, я собираюсь зарезать тебя, заключенная семьдесят три?

― Конечно. Ты же видел, сколько кусков кожи они разложили на земле во время моего суда, и я бы соврала, если бы сказала, что это все. Очевидно, что у тебя только мускулы, но нет мозгов.

Он усмехается, перерезая еще одну веревку. Еще одну.

Еще одну.

Я скатываюсь со столба и снова падаю лицом в песок.

Он поднимает меня на ноги и отряхивает, а затем наклоняется ко мне, принюхиваясь.

― Ты права, от тебя дерьмово пахнет.

― Да пошел ты, ― бормочу я, и он вскидывает бровь.

― Ты хотела убить меня минуту назад. Я не могу за тобой угнаться.

Я фыркаю от смеха.

― Не волнуйся. Немногие могут.

― Это вызов? ― спрашивает он, засовывая клинок обратно в ботинок.

― Нет. Но я дам тебе шанс отпустить меня.

― От всей души откажусь.

Конечно.

Надеюсь, он не будет возражать, когда я от всей души перережу ему горло.

Он расстегивает плащ, стягивает его с плеч, давая мне возможность увидеть вблизи, как мощно движется его мускулистое тело. Мои щеки пылают, когда он закутывает меня в просторную ткань, закрепляет под подбородком, а затем щелкает меня по носу.

― Очаровательно.

― Я отрежу тебе язык тем клинком, что у тебя в ботинке.

Он накидывает капюшон мне на голову, окутывая меня тенью.

― Я бы предпочел, чтобы ты использовала зубы, но нищим выбирать не приходится.

Я хмурюсь, понимание приходит медленнее, чем восход Авроры. У меня вырывается возмущенный смешок, но он быстро обрывается, когда он приседает, берет мою левую лодыжку в одну руку, сжимает цепь в другой и дергает, расправляя плечи. Звено разрывается и взлетает в воздух.

Хорошо.

Он повторяет процесс с другой моей лодыжкой, отрывая кусок цепи, который бросает в сторону.

― У тебя хорошо получается. ― Я взмахиваю руками, и металлическая цепь, натянутая между ними, звенит от моего движения. ― Продолжай.