Генри какое-то время молчит, задумчиво отламывая кусочки хлеба. В конце концов он снова заговаривает:
– Анастасия и Лола с ума сойдут, если не будет счастливого конца.
Генри рассказывал о девушках своих друзей и их любви к романтическим комедиям, когда мы вместе смотрели фильм ужасов. Я не могу удержаться от смеха, потому что у большинства читателей, которых я знаю, поедет крыша.
– Это всего лишь конкурс художественной литературы, поэтому тут не нужен счастливый конец. Я хочу написать историю с нотками романтики, но при этом хочу, чтобы она выделялась. Думаю, что небольшой поворот в конце выделит это произведение среди других. И я считаю вполне реальным, что двое влюбленных людей не обрели счастья вместе.
– Я удивлен, что ты так считаешь. Ты излучаешь энергию безнадежного романтика, – говорит он.
– Думаю, я всегда считала себя безнадежным романтиком. То, что читаю, какую музыку слушаю, какие фильмы смотрю и так далее. Наверное, то, какими мы себя считаем, и кем являемся на самом деле, может отличаться.
– Я не понимаю, в чем суть.
– Любви? Сейчас красавчик плейбой признается, что не верит в любовь? Неужели мы настолько банальны?
Генри улыбается, и его улыбка вызывает у меня какое-то непривычное ощущение в груди.
– Ты считаешь меня красавчиком? Ты что, флиртуешь со мной?
– Я даже не уверена, что умею флиртовать, так что нет.
– Можешь потренироваться на мне.
– Как великодушно с твоей стороны. Давай. Плейбой, который не верил в любовь, расскажи мне о себе, – смеюсь я, но румянец уже поднимается по шее. Никому не нужно видеть, как я флиртую, особенно ему. Генри закатывает глаза, но по-прежнему улыбается.
– Ты насмотрелась фильмов, и я не плейбой. И нет, на самом деле я верю в любовь. Просто не считаю ее важнее других видов любви. Мою жизнь заполняют люди, которых я люблю. Я люблю искусство. Люблю своих родителей. Я вижу, как мои друзья любят друг друга. Я просто не понимаю, что такого особенного в романтической любви. Когда люди влюбляются друг в друга, кажется, что все только усложняется.
– Думаю, иногда сложное может быть увлекательным. По крайней мере, мне так кажется.
– Каждый день люди ценят романтическую любовь больше, чем платоническую или семейную, – говорит он. – Я по-настоящему не понимал платонической любви, пока не познакомился с Анастасией, и теперь думаю, что предпочел бы испытывать ее по отношению к кому-то. Я смотрю на произведения искусства, которые люди создают, будучи влюбленными в кого-то, но мне чужды подобные чувства.
Не могу вспомнить, кого бы я сейчас любила платонически.
– Что ты имеешь в виду?
– Если бы ты создала какое-нибудь произведение – картину – я бы обратил внимание на то, какой материал ты выбрала, какие цвета, на твой личный стиль и уровень мастерства. Я посмотрю на пейзаж, портрет или какое-то событие, или что ты там захотела создать, но почувствую что-то еще.
– Люди рисуют людей, в которых они влюблены, а я, глядя на эти картины, чувствую вожделение, страсть, радость, печаль. Это физическое проявление слов художника: «Смотрите! Посмотрите, как я влюблен!» Но я не верю, что люди могут смотреть на картину и видеть любовь. При этом я могу видеть дружбу. Это трудно объяснить.
– Напомни мне, чтобы я ничего тебе не рисовала. Что-то мне подсказывает, что ты суровый критик.
Нам приносят заказ, и за едой мы заполняем тишину вопросами о моей книге, жизни и семье. К тому времени, когда подают десерты, да, во множественном числе, потому что Генри заказал сразу несколько, когда мы не смогли определиться, до меня доходит, что весь вечер я говорила только о себе.
– Ты специально избегаешь разговоров о себе или… – спрашиваю я, откусывая первый кусочек чизкейка.
Он наклоняется через стол, подцепляя вилкой верхний уголок.
– Мне нравится слушать тебя.
– Что ж, а мне нравится слушать тебя. Откуда ты родом? Где учился в средней школе? Когда понял, что умеешь рисовать? В детстве у тебя были домашние животные? Какой твой любимый цвет? Где бы ты учился, если бы не выбрал Калифорнийский университет? Ну не знаю, расскажи мне хоть что-нибудь, человек-загадка.
Ни в одной из статей, которые я просматривала, не говорилось о том, чтобы заваливать своего кавалера вопросами за ужином, но сейчас я чувствую себя полной эгоисткой, так что мы отходим от сценария.
– Я вырос в Мейпл-Хиллс и с детского сада до выпускного класса учился в Академии Мейпл-Хиллс. Я точно не знаю, но мне говорили, что в детском саду мои рисунки пальцами не уступали Пикассо. В качестве дополнительных занятий после уроков родители записали меня на программу для творчески одаренных детей. Мы занимались разными вещами, и я понял, что мне нравится практически все. Никаких домашних животных, потому что у моей няни была аллергия почти на все. У меня нет любимого цвета.
Я стараюсь не представлять Генри в форме Академии Мейпл-Хиллс. Это частная школа недалеко от отеля, и я иногда вижу детей после уроков, когда еду на работу. Маленький Генри в блейзере и галстуке – просто очаровашка.
– Я не верю, что у тебя нет любимого цвета. Ради всего святого, ты же художник.
