После той ночи я стал избегать Юнну, и в конце концов мы расстались.
Я повел себя как трус и до сих пор стыдился этого.
Юнна же со временем подружилась с Мартином Бертильссоном, ведущим рубрики о путешествиях, и они быстро сделали двоих ребятишек.
Не одаренная литературным талантом, Юнна зато блестяще общалась с Интернетом. Она могла что угодно выудить из Сети, причем из таких ее мест и такими способами, что коллеги только диву давались. Она ушла из газеты, пополнив ряды внештатных сотрудников, и вскоре получила премию за лучшее журналистское расследование, разделив ее с двумя товарищами.
Я никогда не имел проблем с Интернетом. Знал все мели и подводные камни в этом море информации. Но Юнна подходила к делу иначе, с фантазией и изобретательностью, какие свойственны настоящим профессионалам. Умела извлекать сведения из книгохранилищ и муниципальных архивов, с сайтов кредитных организаций и налоговых органов. Для таких, как она, никаких ограничений не существовало: одна база данных выводила на сотни других, каждая поисковая система открывала доступ к тысяче новых, тропинки ветвились, множились, сходились и расходились и вливались во все новые и новые.
Для большинства пользователей Сеть – место обитания очаровательных котиков, иные из которых умеют стоять на задних лапах и даже играть на трубе. Юнна же отыскивала в ней расистов, нацистов и прочий тому подобный сброд, по роду своей деятельности сторонящийся публичности и предпочитающий держаться в тени.
Ответивший по ее номеру Мартин Бертильссон сообщил, что Юнна гуляет с детьми, но обещал попросить ее мне перезвонить. Не знаю, что там Юнна рассказывала ему обо мне или о нас, но голос его звучал настороженно.
Я спустился к морю, присел на скамейку возле пирса и стал ждать. Боссе-рыбак уже покончил с сортировкой улова и тоже устроился неподалеку на ступеньках трапа. В гавани было необыкновенно безлюдно и тихо.
– Привет, – сказал я, приняв входящий вызов.
– Давненько ты не объявлялся.
– Да.
Повисла долгая пауза, а потом снова послышался голос Юнны:
– И это все, что ты можешь мне сказать?
– Да, – повторил я и рассмеялся.
– Не смешно, – холодно заметила Юнна.
– Да, – повторил я еще раз. – Как поживаешь?
– Спасибо за вопрос, но думаю, ты звонишь мне не потому, что тебя это волнует.
– Да.
– Ты повторяешься.
– Знаю, – вздохнул я. – Мне нужна твоя помощь.
– Правда?
– Мне нужна информация об одном человеке, точнее, об одном происшествии… Дело давнее, и самому мне не справиться. Вот я и вспомнил о тебе. Я не знаю никого, кто смог бы сделать это лучше тебя.
– И ты вспомнил обо мне впервые за все эти годы?
– Нет.
– Правда?
Я молчал. Возможно, с моей стороны было глупостью звонить ей.
– Почему я должна помогать тебе?
– У меня нет ответа на этот вопрос, – признался я.
– Харри, как с тобой тяжело!
– Я думал, ты заинтересуешься, ты ведь такая любопытная… Думал обрадовать тебя…
– А если я откажусь? Придешь и выпорешь меня?
– Юнна, это в прошлом…
Мы замолчали.
В этот момент на самом верху, возле отеля, мне померещилась женщина с джек-рассел-терьером на поводке.
– Мне так много хотелось тебе сказать, но все перегорело, – снова раздался в трубке голос Юнны.
– Правда, Юнна, я не знаю, чем тебя утешить. Попросить у тебя прощения?
Она глубоко вздохнула:
– Ладно, что у тебя?
Мне потребовалось двадцать минут, чтобы изложить ей суть дела. Юнна записала нужные имена и пообещала перезвонить, как только что-нибудь прояснится. У нее двое малышей, а тот, кто считает декретный отпуск чем-то вроде затянувшихся каникул, – идиот. Она не могла обещать мне точно, когда объявится.
Я ответил, что буду благодарен за все, что бы она ни сделала. А потом сидел на пирсе и думал о Юнне Муберг, ее супруге и детях, которых никогда не видел, и о том, чем не стала, но могла бы стать моя жизнь.
Я прекрасно понимал, что она катится к черту.
Я не просто полагал так, я знал это наверняка.
Так стоит ли лить слезы о пролитом когда-то молоке?
Много думать вообще вредно, мысли нагоняют страх. Не об этом ли известная песня Рода Стюарта?
Она не слышала, как муж и Лади вернулись из Копенгагена, а когда проснулась, его уже не было в постели. Похоже, она больше не интересовала его как женщина. С каких же пор так пошло?
Что, если он удовлетворял потребность в сексе на стороне? Или теперь он реже нуждался в близости? Последнее естественно, ведь время не щадит никого.
С другой стороны, он никогда не отличался особой горячностью, всего лишь выполнял супружеский долг.
Только один-единственный раз все было иначе.
В тот день, о котором она никогда никому не рассказывала. Есть воспоминания, которые лучше держать в себе.
