Когда я однажды поздоровался с ним, он мне не ответил, даже не взглянул в мою сторону.
Такова была местная «элита», стоящая на верхней ступеньке иерархии. Далее шли коренные сольвикенцы вроде Боссе-рыбака. Ну а мы с Симоном Пендером и прочие рестораторы были чем-то вроде обслуживающего персонала, перед которыми даже местные кошки задирали нос.
– Фру Бьёркенстам главная в этой банде, – доверительно сообщил Боссе. – Это она организует все праздники в гавани.
– Ее я тоже мог видеть?
Боссе кивнул:
– Она часто здесь гуляет со своим джек-расселом.
– Ну, таких здесь много… – разочарованно протянул я.
Боссе пожал плечами.
– Вивека, – вспомнил он. – Кажется, ее зовут Вивека.
По дороге домой я вспомнил эту женщину с джек-рассел-терьером.
Вернувшись, я устроился на веранде с чашкой кофе и развернул газету.
Первым, что я увидел, была фотография Эммы Дальстрём. Вероятно, вчера ее не успели выложить в Сеть, потому что я не видел ее на сайте газеты вечером. Однако сегодня она красовалась на нижней половине первой полосы.
«Мать и дочь пропали из дому».
На второй странице была фотография незнакомой мне женщины. Но девочка, Эмма Дальстрём, была та самая моя ночная гостья, которая сейчас пряталась у Арне в Андерслёве. Мать и дочь, Оса и Эмма Дальстрём, несколько дней не появлялись дома, после чего их сосед поднял тревогу.
Убедившись, что статья есть и в Сети, я отправил ссылку Арне и Эве Монссон.
– Девочку зовут Эмма, и она вот уже четыре дня как считается пропавшей, – сказал я Арне по телефону. – О ней есть статья в сегодняшней газете. Включи компьютер и кликни на ссылку в моем письме.
В верхней же части первой полосы речь шла об Оскаре Хеландере, имени которого, впрочем, по-прежнему не упоминалось. В номере я обнаружил целых три статьи, посвященные этому делу. В одной речь шла о том, что произошло в квартире Хеландера. В другой – о районе, где он жил, печально известном благодаря вечным перестрелкам и байкерским разборкам. В третьей же высказывалось предположение, что смерть Хеландера явилась логическим завершением его бизнеса: по непроверенным данным, покойный торговал спиртным, сигаретами и наркотиками из-под полы.
Наконец, в нескольких строчках в самом низу последней страницы сообщалось, что в Хёганесе у входа в «Сюстембулагет» на нищего вылили ведро воды.
На одной из вкладок я наткнулся на три собственноручно сделанных снимка под заголовком: «Тайник, скрытый в северо-западном Сконе. Здесь хранятся миллионы». Ни в каком состоянии я не мог написать такого. Во-первых, если «тайник», то понятно, что «скрытый», и во-вторых, уж слишком резали глаза эти дурацкие прописные буквы. Ни под фотографиями, ни под нижеследующей заметкой подписей не было, притом что, вне всякого сомнения, автором снимков был я.
Я тут же связался с Эвой Монссон и рассказал ей обо всем. Теперь мы знали, как зовут нашу таинственную незнакомку, и это должно было облегчить работу полиции.
Сам я уже несколько дней только и занимался тем, что пытался выяснить, что с ней случилось. Не зная даже того, что мама девочки… мама Эммы тоже пропала.
Потом я снова связался с Арне и посоветовал ему показать статью Эмме и послушать, что она на это скажет.
И лишь спустя час, после долгих колебаний и размышлений, я решился наконец позвонить Юнне Муберг. Собственно, после замужества она звалась Бертильссон, но для меня по-прежнему оставалась Муберг.
Мы давно не виделись, но я все так же тосковал о ней и чувствовал себя перед ней виноватым. И все так же любил ее.
Мы расстались несколько лет назад. Точнее, никакого расставания не было, я просто оставил ее, как оставлял других.
Все началось с того, что Юнна устроилась в газету стажером на лето и часто обращалась ко мне за советом или просила оценить очередной ее шедевр. Писала она неважно, зато за километр чуяла сенсацию, ничего не боялась и с ходу брала быка за рога. Я охотно помогал ей, и со стороны могло показаться, что между нами действительно что-то есть.
Потом мы вместе оказались в Копенгагене. Она готовила репортаж о развлечениях королевской семьи, я о Паркене – стадионе, на котором с равным успехом устраивали концерты и играли в футбол и который стал образцом для подобных стадионов по всей Скандинавии.
Юнну определили в самую паршивую гостиницу на Ратушной площади. Я же бронировал себе сам, поэтому и оказался в современном дизайн-отеле. А там уж само собой вышло так, что она пришла ко мне, и я выпорол ее, перегнув через колено, а потом мы вместе оказались в постели.
Юнна была любознательной и нетерпеливой, ласковой и непослушной, игривой и жесткой, ненасытной и благодарной и как никто умела создавать ситуации с неожиданной развязкой. Это у нее было врожденное, она не планировала их заранее.
После трех месяцев стажировки она объявила мне, что хочет ребенка.
Юнне было двадцать три года, мне сорок четыре.
Собственно, разница в возрасте никогда не составляла для меня проблемы, но однажды, когда она спала, положив голову на мою руку, я вдруг сообразил, что всего на год старше ее отца. Рано или поздно нам предстоит встретиться, и что я ему скажу?
