Он наплел Анастасии, что кто-то видел, как я это делаю, и этот кто-то потом сообщил ему. Но парень уверяет, что не знает имени свидетеля, и не сказал Брейди, что это я напакостил. Нет, Аарон приберег это известие для Анастасии, добавив, что не хочет втягивать меня в неприятности, потому что беспокоится о ней.
Мне рассказал об этом Робби. Он не знает, что делать с Лолой, которая сама не своя. Она застряла посередине и не может принять ничью сторону или как-то улучшить ситуацию. Пострадали все ее друзья.
Она знает, что я бы никогда не стал вредить Анастасии. Это просто чушь собачья.
Семь тридцать наступают очень быстро, и мне каким-то образом удается притащиться на собрание Фолкнера. В зале царит полная тишина, тренер сидит и смотрит на нас, и впервые я не могу определить его настроение.
Чего он ждет? Признания вины? Что кто-то невольно себя выдаст?
– Все приятно провели выходные? – протяжно осведомляется Фолкнер.
За годы в Мейпл-Хиллс я достаточно насмотрелся на такие собрания, чтобы знать: ему плевать на наши выходные, и этот вопрос не требует ответа.
Генри смотрит на меня, ожидая указаний, и я слегка качаю головой.
– Мои выходные прошли хорошо, – продолжает Фолкнер. – В субботу я ходил на волейбольный матч, в котором играла моя дочь. Ее команда одержала победу, так что я был горд и в настроении – лучше не бывает. Мы даже собирались в воскресенье отпраздновать всей семьей.
Если я чему-то научился за три с лишним года в этой хоккейной команде, так это тому, что нельзя мешать Фолкнеру проводить время с семьей.
Когда он был действующим игроком, то постоянно находился в разъездах – такая уж работа, но ему было тяжело находиться вдали от жены и новорожденной дочери Имоджен. Несчастный случай вынудил его сбавить обороты, и теперь он ничто не ценит так, как время, проведенное с его девочками.
– В воскресенье мне позвонил декан. – Он подносит ко рту термос с кофе, наблюдая за тем, как люди перед ним неловко ерзают. – Ага, вам и должно быть чертовски неловко. Не директор Скиннер, нет, кое-кто повыше. Декан хотел узнать, почему моя команда превосходных спортсменов первого дивизиона умышленно нанесла травму другому студенту.
– Тренер, мы…
– Закрой рот, Джохал! – рявкает Фолкнер, со стуком ставя термос на стол. – Декану позвонила мать студента и пригрозила отозвать свое значительное пожертвование на новое здание для гуманитарного факультета. Понятно, что она расстроена, и не только потому, что ее ребенок получил травму в колледже, но и потому, что через две недели у него соревнования.
Мог бы и не говорить. Мы все прекрасно знаем об отборочных соревнованиях. Анастасия только о них и кричала, когда прогоняла нас со льда.
Крис сказал ей, что будет стрелять каждый раз, когда она произнесет слово «отборочные», и парни вокруг заржали. Я готов был вмешаться, но Анастасия пригвоздила его таким ледяным взглядом, что по моей спине пробежал холодок, хотя на меня никто не смотрел. Она медленно изучила его снизу вверх, отчего он стал переминаться с ноги на ногу, а потом одарила ослепительной улыбкой и похлопала по плечу.
– Я могла бы стрелять каждый раз, когда ты пропускаешь гол, но боюсь изрешетить стену.
Вот почему ребята ее любят, даже если Стейси постоянно обзывает нас проклятием своей жизни и требует, чтобы мы научились распределять время. Она умеет постоять за себя и такая прикольная, когда сердится.
– Хокинс, я тебе не наскучил?
Я едва слышу вопрос и соображаю, что тренер обращается ко мне, только когда Мэтти пихает меня локтем.
– Нет, сэр. У меня мигрень, но я слушаю.
Прищурившись, Фолкнер пытается определить, не лгу ли я, но я белый как мел и с мешками под глазами. Он явно хочет спросить, не заболел ли я.
Когда жил дома, у меня случались мигрени, если я проводил с отцом слишком много времени. Головные боли были нестерпимыми, но опытным путем я выяснил, что можно кое-как протянуть на болеутоляющих, если принимать их вовремя. Но если позволить мигрени выйти из-под контроля, то начинается тошнота и приходится прятаться от света, как вампиру.
– Значит, ты понимаешь, что мы попали в довольно неприятную ситуацию. А теперь скажи, кто это сделал?
В зале по-прежнему тихо, и все уже заявили, что не виноваты. По-хорошему мне следовало взять слово, сказать Фолкнеру, что он неправильно понял, и дальше вместе выяснять правду.
Но «Титаны» так не поступают.
Он решил, что мы виноваты, потому что мы дали ему повод усомниться в том, что говорим правду.
На протяжении всей моей учебы в колледже постоянно случалась какая-нибудь пустяковая досадная фигня, в которой каждый раз оказывался виноват кто-то из команды. Так что доверия мы не заслуживаем.
– Вы все исключены из команды, пока кто-нибудь не выйдет и не признается.
Тишина сразу сменяется галдежом; каждый пытается взывать к разуму тренера. От громких голосов моя голова начинает раскалываться, пока в конце концов Фолкнер не ревет, призывая к порядку. Все мгновенно смолкают.
– Мне плевать на то, что вы проиграете все встречи. Ваша команда окажется последней, если вы не начнете вести себя как мужчины!
