Доктор Ковэр снова усмехнулся, но на сей раз коротко и злобно.
– Малыш Барраль, чтоб ему пусто было! Барраль, Ламбертен, Миссоли, Клавероль, Обер!
– Клавероль нас тоже интересует.
– Вся шайка, значит! Худшее, с чем столкнулся мой отец за все тридцать восемь лет своей работы. Единственная, которую он не смог уничтожить, и только этих мальчишек он хотел исключить. В их души вселился дьявол. Запретная формулировка для детского психиатра, но это слова моего отца, а когда я был маленьким, мне казалось, что это правда. Он перепробовал все. Вел с ними бесконечные беседы, подслушивал, проявлял снисходительность, привлекал врачей, давал лекарства, но также и наказывал, лишал чего-нибудь, запрещал прогулки. Всё. Думаете, они сдались? А ведь не будь этого маленького паскуды Клавероля, дело обернулось бы по-другому. Потому что это был он – главарь, вдохновитель, вождь, диктатор, – называйте его как хотите. Ой, до чего же я глупый! Мари-Элен принесла мне яблочный пирог с корицей! А уже четыре часа! Эта женщина – просто дар божий!
Доктор опять помчался на кухню, возбужденный перспективой полакомиться пирогом.
– Клавероль и Барраль. Жуки-вонючки, – произнес Адамберг.
– Не стоит делиться этим умозаключением с психиатром.
– Он сам обозвал Клавероля паскудой и сказал, что в их души вселился дьявол. Я ему завидую, этому доктору. Он, кажется, самозабвенно любит жизнь. Не уверен, что я такой же. Яблочный пирог никогда не привел бы меня в такой экстаз.
– Жан-Батист, старик немного не в себе. Вообрази, что значит быть невидимым сыном безупречного отца. И до сих пор хотеть возвыситься в его глазах. Он ведь все делает ради этого.
– На самом деле он, возможно, так и живет в сиротском приюте.
Вернулся стремительный Ковэр, принес пирог, разложил по тарелкам и подал гостям. Сам он ел стоя, откусывая большие куски.
– Вам повезло, мой отец собрал особое досье на банду Клавероля. Редкая мразь. Я вспоминаю обо всем этом, словно сам там был. Никак не получалось выгнать его, то есть перевести в другое место. Из-за войны и большого притока сирот каждое место было на вес золота. И вы, конечно, понимаете, что другие приюты не горели желанием взять к себе такого мальчишку. Он сеял страх в “Милосердии”. А следом за ним – Миссоли и Торай. Я был на пять лет младше, но они ко мне не приближались. Сына директора лучше не трогать. Если кто-то из воспитанников заговаривал со мной, эти скоты называли его холуем и, собравшись в стаю, угрожали ему. Я не получил ни одной оплеухи, но не завел ни одного друга. Грустно, правда? Пирог вкусный?
– Потрясающий, – сказал Вейренк.
– Благодарю вас, комиссар.
– Комиссар – это он, – сообщил Вейренк, показывая большим пальцем на Адамберга.
– О, извините! Я бы не подумал. Вы не обиделись?
– Нисколько, – сказал Адамберг, поднимаясь. Он и так непривычно долго пробыл в сидячем положении. – Так значит, ваш отец собрал материалы на банду Клавероля?
– Но сначала доставьте мне удовольствие, комиссар, скажите, кем стал Барраль? Клавероль, как мне известно, учитель рисования. Учитель! Ирония судьбы. Но это правда, у него был талант, в особенности рисовать карикатуры на преподавателей и изображать голых женщин на стенах во дворе. Однажды – вы прочтете об этом в досье – он ухитрился пробраться в спальню девочек и расписал там все стены. Что он нарисовал? Мужские члены в количестве пятидесяти штук. А Барраль?
– Страховой агент.
– А, значит, стал чинным и степенным. Разумеется, мог промышлять мошенничеством. Он женат?
– Развелся, двое детей. А Клавероль разводился дважды, детей нет.
– Трудности с эмоциональной стабильностью – обычное дело для большинства из них. Как создать семью, если ты сам не знаешь, что это такое?
Как и предсказывал Вейренк, доктор Ковэр, едва затронув эту тему, снова стал спокойным и даже сосредоточенным, почти печальным. Может быть, он научился так много смеяться и так наслаждаться пирогом, чтобы хоть на время забывать о восьмистах семидесяти шести искалеченных судьбах, которые он отследил шаг за шагом.
– Они всю жизнь общались.
– Ну надо же! Банда и в зрелом возрасте не распалась?
– Нет, она вновь собиралась ради пастиса, по крайней мере двое из них.
– А потом они умерли, – подытожил Вейренк.
– Я должен был догадаться. В конце концов, вы полицейские. Значит, кто-то умер. Что с ними случилось?
– Они скончались в прошлом месяце с интервалом восемь дней, – сообщил Адамберг. – Оба от осложнений после укуса отшельника. Паука.
Лицо доктора Ковэра окаменело. Ни слова не говоря, он сложил стопкой тарелки, собрал стаканы, потом, так и не завершив свой отвлекающий маневр, подошел к этажерке и взял с нее картонную папку блекло-голубого цвета. Он с серьезным видом положил ее на стол между двумя следователями, не спуская с них глаз. На крышке был большой ярлычок, который много раз подклеивали – за столько-то лет. На ярлычке надпись чернилами, каллиграфическим почерком: “Банда пауков-отшельников”. И чуть ниже и мельче: “Клавероль, Барраль, Ламбертен, Миссоли, Обер и Ко”.
– Что все это значит? – спросил Адамберг после более чем минутной паузы.
