– Никого поблизости не было. Я решил, что это ежевика, она разрастается и выползает за пределы живой изгороди. Я хотел ее обрезать, но теперь уже слишком поздно. Никого не было, я вам говорю. Спросите Элизабет, она там тоже была, она вам скажет, она врать вообще не умеет. Я только потом задумался, когда заметил отек. Не потому, что здесь водятся пауки-отшельники, но, вы же понимаете, после смерти тех троих я навел справки. Поэтому сумел распознать укус. Сначала отек, потом пузырек. Я сказал себе: вот пришел и твой черед, Оливье, они и с тобой разобрались.
Врач снова заглянул в дверь, Адамберг поднялся и кивнул больному. Потом положил ладонь на руку старика:
– Пока, Вессак!
– Пока, комиссар, и спасибо. Вы, конечно, не священник, да и я во все это не верю, но мне стало легче после того, как я с вами поговорил. И еще: вы не забыли, вы оба? Слово мужчины, да?
Адамберг посмотрел на свою ладонь, лежавшую на руке Вессака. Конечно, это рука жука-вонючки, но и рука человека на пороге смерти.
– Слово мужчины, – произнес он.
Они в молчании вышли из здания, медленно побрели по больничному саду.
– Мы все-таки обязаны проверить, – сказал Вейренк.
– Не видел ли он кого-нибудь? Да. Придется помучить Элизабет Бонпен. Съездим в Сен-Поршер. Я хочу посмотреть, где именно это произошло, прежде чем не останется никаких следов.
Адамберг позвонил из машины Ирен Руайе в Бурж. Он по-прежнему был под впечатлением от ужасной язвы Вессака, от его признаний – “слово мужчины!” – от того, как достойно держался умирающий жук-вонючка.
– Это вы, комиссар? Как раз вовремя, я собралась выходить. Значит, на сей раз это обычный пострадавший?
– Нет, Ирен. Это жук-вонючка из сиротского приюта, Вессак. Как обычно, ничего не выкладывайте в интернет.
– Обещаю.
– Мы опять столкнулись с той же трудностью: он говорит, что никого не видел, когда почувствовал укол.
– В доме? На улице?
– На улице. Прямо перед входом. Попытаюсь уточнить это у его компаньонки.
– А куда его укусили?
– В верхнюю часть руки.
– Но это невозможно, комиссар. Пауки-отшельники не летают.
– Тем не менее это так: укус выше локтя.
– У входа, случайно, нет высокой поленницы дров? Такое иногда бывает. Он мог к ней прислониться. Потревожить паука, когда тот вышел прогуляться.
– Ничего не знаю. Я туда еду.
– Погодите, комиссар. Как, вы сказали, его имя?
– Вессак.
– Но хотя бы не Оливье Вессак?
– Он самый.
– Пресвятая Богородица! А его компаньонка – случайно, не Элизабет Бонпен?
– Да.
– Которая на самом деле и его компаньонка, и его дама сердца.
– Да. Я ее видел и понял это. Она была вне себя от горя.
– Пресвятая Дева Мария! Элизабет.
– Вы ее знаете?
– Комиссар, она моя подруга! Самая славная женщина на свете, такая славная, прямо плакать хочется. Я с ней познакомилась… сейчас скажу когда. Одиннадцать лет назад. Я приняла болеутоляющую позу и отправилась в Рошфор. Там мы и встретились. Я даже осталась там на неделю, потому что мы понимали друг друга, как два карманника на ярмарке – ой, извините меня, простите, – как два очень близких человека.
– А вы, Ирен, могли бы распознать, лжет она или нет?
– Вы хотите сказать, что она может сказать, будто никого не было, а на самом деле кто-то был? А зачем им обоим выгораживать убийцу?
– Чтобы никто не узнал о его прошлом. Впрочем, он сам мне во всем признался. Но это был не официальный допрос. Признание не имело силы, и он это знал.
– Ну, может, и так. Я-то наверняка сумею заставить Элизабет сказать правду. Мы ничего друг от друга не скрываем.
– Тогда приезжайте.
– Из Буржа?
– А что здесь такого? Пять часов в болеутоляющей позе – разве вас это пугает?
– Все не так просто, комиссар. Дело в той женщине, вместе с которой мы снимаем дом. Я ведь вам говорила, что снимаю жилье пополам с еще одной женщиной? Луиза – так ее зовут. Надо сказать, она… как бы это объяснить… немного того. Совсем того, если честно. Особенно в отношении пауков-отшельников: она с ними никак не может поладить. Только о них и говорит: отшельники то, отшельники сё. А при том, что сейчас происходит, она и вовсе с катушек съедет, когда меня не будет. Они ей повсюду мерещатся.
– Элизабет – ваша подруга, а кроме того, нам нужно знать, лжет она или нет. Ее Оливье при смерти, ему осталось жить дня два. Я же вам говорил: она в отчаянии. Вы ей будете очень нужны.
– Я понимаю, комиссар. Пусть Луиза сама с пауками разбирается. Я еду.
– Спасибо. Где встретимся? В Сен-Поршере есть ресторан?
– “Соловей”. У них кормят недорого, и они сдают комнаты. Я могу там переночевать. Позвоню Элизабет.
– Встретимся там в половине третьего. Приезжайте, Ирен.
Они уже видели вдалеке Сен-Поршер, когда им позвонил Меркаде.
– У нас еще одна жертва, – с ходу сообщил ему Адамберг. – Оливье Вессак.
– Один из тех мерзавцев?
– Да, лейтенант. Раскаявшийся мерзавец, но не насильник. Сообщник.
– Не насильник? И вы верите ему, потому что он вам так сказал?
– Да, именно.
– Почему?
– Меркаде, я не могу вам объяснить. Я дал слово мужчины.
– Это другое дело, – сказал лейтенант. – А у меня еще один.
– В смысле?
