– От всех таких штук, на которые нажимаешь, и они что-то выплевывают. Например, увлажняющий крем. Ах да, и еще масло. Она не выносит, когда нажимаешь сверху на бутылку и масло вытекает. И как мне, спрашивается, делать салат?
– И уксус тоже?
– Нет, на уксус ей наплевать. Я же вам говорю, она ненормальная. А еще когда я заказываю доставку продуктов – коробки всегда привозят мужчины, – то это, уверяю вас, целая история. Я ее должна предупреждать заранее, чтобы она успела запереться в своей комнате.
– Вы знаете что-нибудь о ее жизни, о том, что было раньше?
– Ничегошеньки. Она никогда со мной об этом не говорит. С удовольствием выставила бы ее, но мне неудобно. Потому что кто еще согласится с ней жить? А я девушка не злая, вот и не могу ее прогнать.
– Она выходит из дома, хоть иногда?
– Одна? Вы шутите, комиссар. Зато когда я отправляюсь в путешествие в болеутоляющей позе, она садится ко мне в машину. А мне хочется хоть иногда побыть в покое. Но поскольку я девушка не злая, то не могу ей отказать. Потом я оставляю ее в гостинице, потому что она мне уже осточертела, ой, извините, потому что я от нее устала, а сама иду гулять и фотографировать. А потом покупаю шары.
– Шары?
– Шары, в которых идет снег, если их потрясти. Это так красиво, правда? У меня их больше пятидесяти. Слушайте, если вам нравится собор в Бурже, я вам подарю.
– Большое спасибо, – сказал Адамберг, который в тысячу раз больше ценил своего мертвого паука. – Тем не менее я очень хотел бы с ней познакомиться.
– Чтобы понять, что такое арахнофобия?
– Это так называется? Арахнофобия? Подождите минутку, я запишу.
– О том, чтобы встреться с ней, забудьте. Вы же мужчина, комиссар.
– А я и забыл.
– Что вы мужчина? Странно, комиссар. Вообще-то это очень заметно.
– Нет, я забыл, что она не выносит мужчин. Подумаю об этом, а сейчас мне пора возвращаться на совещание.
– По-моему, у вас в голове какая-то другая идея, помимо арахнофобии, – заметила Ирен. Прямота и болтливость не могли скрыть ее острый ум. – Вы все-таки полицейский.
– Какая идея?
– Увидеть собственными глазами, размножились или нет пауки-отшельники.
Адамберг улыбнулся:
– Не буду отрицать.
Он в растерянности положил трубку. Эта Луиза Шеврие, о которой ничего не известно, была не просто чокнутой и ненормальной, она страдала настоящим неврозом. До такой степени, что боялась струйки белого мыла из флакона: с силой изливающаяся жидкая субстанция вызывала у нее воспоминание о пережитом изнасиловании. Он работал над многими делами об изнасилованиях, знал многих женщин, для которых присутствие мужчин было невыносимо, но ни разу не слышал о том, чтобы при виде струйки густоватой жидкости кто-то испытывал ужас и отвращение. Фобии Луизы граничили с безумием. Он, конечно, мог понять навязчивую идею, связанную с жидким мылом, но у него не укладывалось в голове, какое отношение к сперме имеет масло.
Он на несколько секунд закрыл глаза и прижался лбом к стеклу напротив липы. Масло. Когда он слышал это слово? Когда крошил кекс? “Вы испортите брюки, комиссар”. Нет. Рев мотоцикла, проезжавшего вдали, заглушил писк птенцов.
Масло, черт возьми. Моторное масло, разлитое на дороге перед мотоциклом одного из жуков-вонючек – Виктора Менара, третьей жертвы.
Адамберг обхватил ладонями лицо. Это не совпадение, Меркаде рано или поздно обнаружил бы информацию об изнасиловании Луизы. Но с какой целью эта женщина, до смерти боящаяся пауков-отшельников, заявилась к Ирен Руайе? Ирен никогда не скрывала: она не убивает пауков, и все об этом знали. Бессмыслица какая-то. Если только Луиза с самого начала лгала. И поселилась в этом доме ради того, чтобы оказаться рядом с пауками-отшельниками, там, где им оказывали гостеприимство, где их защищали, так же как ее. Потом, опасаясь расследования и запутывая следы, она стала играть противоположную роль – роль арахнофоба. Притом что сама не только не боялась пауков, но любила их и была отшельникофилом. Впрочем, такого термина наверняка не существует.
Интересно, откуда она могла узнать о расследовании? Ирен держала слово, в интернет ничего не просочилось. Но он разговаривал с Ирен, и Луиза, вероятно, слышала, как та называла его комиссаром.
Он потянулся, внезапно встревожившись. Потом расслабился: Ирен не мужчина и не член банды пауков-отшельников. Она ничем не рискует. Если только… Если только Луиза не забеспокоится, узнав, что расследование продвигается, а у Ирен возникли сомнения и в один прекрасный день она может сообщить о них своему проклятому комиссару.
Он снова позвонил своему личному арахнологу:
– Ирен, это срочно. Вы одна?
– Элизабет спит. Что происходит?
– Слушайте меня внимательно. Не звоните мне в присутствии вашей соседки.
– Мысль что-то не прослеживается.
– Ладно, не важно. Я вас прошу, и все. Обещайте.
– Хорошо. Но что?
– Она вас обо мне расспрашивала? О человеке, с которым вы переписываетесь?
– Никогда. Зачем ей это? Вы думаете, что с ее тараканами в голове ее интересует кто-нибудь, кроме ее самой? Вот уж нет.
