Английский – довольно простой предмет; если ты как-то «дополз» до выпускного класса, подготовиться к экзамену самому нетрудно: включил комп, загуглил формат ЕГЭ, сделал несколько пробников; увидел свои результаты, нашел пробелы. Почесал кумпол, пригласил консультанта на пару уроков. Собственно – все.
Но это – страшно, как страшно и многое другое.
Репетитор возьмет в руки весь процесс, как начальник на папиной работе; репетитор с начальником все объяснят, проверят, они-то и за результат отвечают.
Это первое сходство с моим (и не только моим) поколением: «я маленький, ни за что отвечать не хочу, тем более – за себя».
Второе сходство: готовность врать без ясной цели, без всякого смысла.
Врать просто так, письменно и устно.
Сегодня никто никого не исключает из комсомольской дружины за «неправильное мнение».
Но как врут папа с мамой, бабуля с дедулей – так врут и ребята поколения Z.
– Пожалуйста, послушайте Диму, вот список глаголов, ему надо их выучить с переводом, – прошу я одну маму.
– Хорошо.
На следующем уроке она говорит, осуждающе глядя на сына:
– Я, конечно, с ним посидела. Послушала глаголы. Но, Дим, тебе шестнадцать лет! Не три года! Стыдно! Сколько мама будет тебя контролировать? Вот со мной никто не сидел! Никто!
– Со мной тоже, – говорю.
– Вот! – говорит мама. – Мы сами добивались, сами все делали, понимаешь, Дима?
– Именно поэтому мне хотели дать справку вместо аттестата, – сказала я.
Мама сперва растерянно приоткрыла рот – и только потом засмеялась. Диме спасибо: он засмеялся сразу.
– Не вижу ничего смешного, – говорю. – У меня с математикой беда.
Вообще родителей послушаешь – все мамы учились на пятерки с одной четверкой по физкультуре (а папы и в спорте мастера).
По английскому у всех была пятерка.
Все, что им запомнилось после этой пятерки, – “nice to meet you”; это самые глубокие знания бывших отличников.
Их аттестаты в коробке в гараже (похоже, эта коробка – одна на всех с надписью на крышке:
А без английского сегодня никуда, говорят они. Никуда!
Ребята эту манеру жить легко перенимают.
В шестнадцать лет отлично врется о чем-нибудь красивом, о героизме, например:
Что напоминает это сочинение (на очередную пятерку, между прочим)?
А вот что:
Как ты думаешь, Пузырь, кто сохранил для истории эту яркую мысль? Перестань ловить шмелей, когда хозяйка с тобой разговаривает.
Не знаешь? Какой же ты серый в полоску! Это Леонид Ильич Брежнев, «Малая земля».
А вот подросток пишет о чем-то простеньком (казалось бы): о фильме про спортсмена.
Легким движением пера парень с клюшкой тоже превращается в героя с патриотизмом: в него превращается любой герой, например, Муму была патриотка, кто не знал.
Все это – автоматически, привычно, это стиль: чтоб не приставали.
По-моему, так же делали (и делают) люди моего поколения. Доказать это проще пареной репы: именно наше поколение, X и Y, сперва поощряет такие писульки (мои ровесники сами учат школьников так писать) – а потом оценивает их на «пять»!
Люди всегда найдут угрозу: и когда она есть – и когда ее нет. И врут на всякий случай.
Из вежливости вроде не грех приврать: идет какое-нибудь чучело, до того противное – век бы не видал. Ну что ж теперь с ним – не здороваться? Это нехорошо.
Но когда врут письменно, заранее уверенные, что за вранье – грудь в крестах, а за правду – голова в кустах (хотя вся мировая литература давно доказала обратное) – получается довольно безрадостно и заунывно.