Ведь няня – тоже фрилансер! Вот я, видимо, и взяла с нее пример.
Макаровна не говорила, что собирается делать, просто говорила «у меня кое-какие дела», «кое-что неплохо бы купить» (вместо того, что именно).
Когда мы вместе были в деревне, Макаровна не говорила, куда уходит и зачем. Собираясь за малиной, она прятала бидон для малины в холщовую сумку, говорила, что идет по важному делу и будет по нему ходить еще дня три.
Поход за грибами тоже был тайным: Макаровна собирала грибы в корзину, а затем корзину прятала в сенях за несушкиным ящиком.
Игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц – в норке!
Малина и грибы потом сами откуда-то появлялись, и Макаровна всем их готовила.
Она никогда не рассказывала о семье, о детях, только вскользь упоминала Оксану и Лену – внучку и дочь.
Макаровна навещала мою маму, когда я давно была взрослая. Тихо разговаривала с ней в кухне, закрыв дверь.
– Как поживаете, Любовь Макаровна? – бывало спрошу.
– Все своим чередом, благополучно, – говорила она.
– Лена-то работает?
– А как же, конечно. В структуре.
– В какой структуре?
– Как – в какой? В надежной. В государственной.
– А Оксана как?
– Оксанка учится. Получает профессию.
– Какую?
– Какую?.. Важную, нужную. Чтобы потом трудиться.
– Так именно-то какую профессию?
– Современную.
И всё в таком ключе.
Смотрит, бывало, синими глазами и произносит эти удивительные слова.
Как-то раз я встретила ее у магазина. Совсем уже старую, крохотную.
Она стояла у входа, прислонясь к стене.
– Любовь Макаровна, дорогая, что вы тут стойте?
– Все хорошо, Олюшка. Отдыхаю. Воздухом дышу.
– Боитесь домой идти?
Ей уж пришлось это сказать: там уж либо скажи, либо умри.
Я ее взяла к себе жить, и какое-то время она жила у нас.
Все шло, как обычно, благополучно и своим чередом. На ночь Макаровна ставила ботинки на газету рядом с кроватью.
Потом нашла старый системный блок. На него постелила эту же газету. И стала ботинки ставить туда. Чтоб они стояли чуть повыше.
Ее родственники, Лена и Оксана, за это время вышли из запоя, прибрались в квартире, пообещали не отбирать ее пенсию, не избивать ее.
Макаровна вернулась домой. Я стала ее часто навещать.
– Всё своим чередом, Олюшка, как полагается, – говорила она. – Не волнуйся. Лена работает, Оксанка тоже работает. Они стараются.
В конце концов, эти свиньи доконали Макаровну, а может, просто время пришло. На похоронах обе алкашки рыдали в три ручья. Оплакивали пенсию своей бабушки.
– Бабуленька, родненькая моя! – завывала внучка, отхлебывая. – Оля, купи еще, денег нету ни копья.
– Молодец, Оксана, стараешься, – сказала я. – Всё у вас благополучно, всё своим чередом. Бабушка всегда так говорила.
Сейчас много пишут про «личные границы».
Кто их на деле умел охранять – так это моя Макаровна.
Маленькие радости и большие печали ее жизни касались только ее самой.
Других людей она тоже не обсуждала и не осуждала; так и жила в своем туманном мире с маленькими конфетами в газетном кульке и торопливой походкой постоянно занятого человека, который «идет по важным делам».
И это не тяжело; тяжело жить, как живут манекены на витрине.
Вниманием всемогущего государства я не обделена: оно о фрилансерах не забудет, как ни прячься и какие конфеты в кулек ни сыпь. Оно все равно позаботится.
В один прекрасный день, после года получения писем из пенсионного фонда, я пошла в их дворец справедливости, чтоб не быть подвергнутой приводу.
После долгих выяснений я попала в кабинет самого главного руководителя.
В углу – огромное знамя Российской Федерации. На столе – вымпелы. На стенах – медали, грамоты.
За столом – Лаврентий Берия. То есть лысый мужчина, в очках, до того похожий на Берию, что любой бы вздрогнул и втихую перекрестился.
– Ну что, госпожа Куликова, не платим? – сказал он, перебирая в руках бумажки. – Даааа, не платим мы давно… На что жить изволим? Каковы источники существования? Ипэшечку открыли пятнадцать лет назад, и вот уж лет шесть, как не платим.
– Я репетитор, – говорю. – Детишек учу.
– Что вы говорите! Трогательно. А платить кто будет? Мы ваше имущество планируем описать, ну и дальше, знаете, я вам не завидую. Вы задолжали крупную сумму. 136 тысяч 570 рублей 56 копеек. И не надо петь песни, что денег у вас нет. Либо вы их найдете, либо я вам, повторюсь, не завидую.
– Петь я не умею, – говорю. – Пока могла – платила. Когда отчисления в год выросли с трех до тридцати тысяч – платить перестала. Я у государства ничего не прошу, пенсии не жду, ни на что не претендую, ипэшечку, как вы выражаетесь, закрываю.
– То есть законы писаны не для вас, – сказал Лаврентий Павлович, сверля меня глазами. – В таком случае и отношение к вам отныне будет, как к преступнице. Так и запишем: платить отказывается. Ну что ж: как вы с нами, так и мы с вами.
И он снял телефонную трубку.
– Как раз платить я внезапно не отказываюсь, – сказала я. – С чего вы взяли, что отказываюсь? А?
– У вас времени в обрез, – сказал Лаврентий. – До апреля вы обязаны погасить весь долг, иначе…