Когда вырасту полностью

– Вы свою работу любите? – воодушевляется Федя.

– Неа, – говорю. – Я вообще работать не люблю. Еще больше, чем бездельничать. Потому что бездельничать – совсем ненавижу!

– А кем вы работали раньше?

– Много кем. Переводчиком работала. Сидишь, переводишь всякую хрень за гроши, как идиот. А потом тебя мучают, что ты провода в тексте с какими-то выводными шнурами напутал. И давай-ка все переписывай. Мрак.

– А вы книжки переводите!

– Издательства гонорары задерживают, – говорю. – Полгода корпишь, полгода ждешь оплаты, да и то она копеечная. Пока ее дождешься, чокнешься.

– Ну, сами пишите тогда.

– Не люблю я писать большие произведения, – говорю. – Слишком сильные муки творчества испытываю. Они меня испепеляют, гложут мою душу. Ненавижу себя, все бесконечно переписываю, стираю, исправляю. Над одной страницей сто лет сижу. А сидеть на одном месте я не люблю. Во всех смыслах слова.

– Тогда вам надо ходячую работу.

– Курьером, например? Платят мало. И ноги болят к концу дня. Да и грустно ходить одной по морозу с грудой какого-нибудь барахла.

– Тогда вам надо в коллектив.

– Не люблю я коллективы, – говорю. – Люди ограниченные, неразвитые, сплетничают, глупо шутят и шумят. Устаю от коллективов.

– Тогда вам надо в коллектив, где люди умные и тихие, как мыши!

– А я до них сама не доросла, до умных. В науке я ни бум-бум. В бизнесе – тоже лох: организатор я хороший, но деньги фирмы утекают у меня сквозь пальцы. Договариваться о скидках, о поставках – о, нет! Мне из умных интересны Чехов, Зощенко… А они умерли давно. Их нет в коллективах.

– Ну вот вы ж работали с тряпками в театре, сами говорили. Чем не работа?

– Штопать дырки да гладить с моим-то просветленным сознанием, с моей вселенской мудростью? – говорю я. – За копейки? Что ж хорошего-то!

Федя задумался, почесал в затылке.

– А что вас в репетиторстве не устраивает?

– Много чего! – говорю. – Надоело мне вам одно и то же объяснять! То один домашку не сделал, то другой двойку получил – а виноват репетитор. Надоело мне, деточка, Федор Иванович, за столько-то лет! Я ж как долдон! Так что ж вы мне посоветуете?

– Может, вам за счет мужа жить? – смекнул Федя. – Пусть муж зарабатывает. А вы борщ будете варить.

– Сидеть без толку дома да жить за счет другого человека, чтоб он меня потом попрекал? – говорю. – Это уж дудки. Лучше самой зарабатывать.

Федя задумался, постучал пальцами по столу.

– А что вы любите делать? Что вам интересно?

– Животных люблю. Но мне их до того жалко, что работать с ними я не могу. Они болеют. Они хрупкие. Я с ума схожу от этого.

– А кроме животных?

– Погулять люблю, – говорю. – Поплавать.

– За прогулки человеку не платят, – мудро сказал Федя. – Что вы любите именно делать? Долго, всегда? А не от случая к случаю «что-нибудь сшить или написать»? Что вы любите всю жизнь, буквально с юности?

– Я б вам ответила, – говорю, – но вы, Федор Иванович, еще не настоящий психолог, да к тому же – несовершеннолетний. Могу только сказать: за то, что я люблю делать всегда, буквально с юности, мне в моем возрасте никто уж денег платить не станет. Разве что сумасшедший какой попадется. А сумасшедших я, знаете, терпеть не могу.

Этот диалог промелькнул в моем сознании за секунду, Федя его не слышал.

Но он что-то почувствовал. И как-то странно смотрел на меня.

…– Федь, что ты сейчас сказал?

– Это не я. Это вы сказали. Что я на маму похож.

– А! Ну да. Посоветуйся с мамой, на кого учиться. Вместе и решите.

– А вы бы на кого пошли, если б были на моем месте? – спросил он.

– Не знаю, – сказала я. – Я б научилась что-нибудь делать. Если б ты был девочкой, я б тебе посоветовала швейное училище, а потом текстильный институт, если понравится шить.

– Это вам нравится шить. Мне не нравится, – сказал Федя.

– Ну да, ясно. Если б на твоем месте… Тоже что-нибудь делать научилась бы, к чему есть склонность, что будет востребовано всегда. Например, учеником в ремонт обуви пошла бы для начала или в осветители. А потом уж и в институт, если что-то заинтересует.

– Вы хотели бы стать сапожником? – он засмеялся.

– Почему бы и нет, – говорю. – Но если честно – человек сам должен решать. Я не знаю. Не буду тебе ничего советовать, ты прости, пожалуйста. Как сказал поэт – «мне пятьдесят лет, а я до сих пор не решил, кем буду, когда вырасту».

«Я вспоминаю и о том, что было, и о том, чего не было, – подумала Ольга Васильевна. – Ведь середины этого разговора не было, хотя, конечно, могла бы и быть…»

За неделю Оля обдумала семь вопросов интервью. Она что-то записывала, разговаривала с котом, плавала в ручье.

Ее не бесили осы, слепни, пауки, комары; не бесило, что нет мобильной связи и интернета.

После дождя в «элитный коттедж» через плотно запертую дверь прискакала группа лягушат.

– Им не место в доме! – сказал Пузырь, осуждающе глядя на них и почему-то не пытаясь ловить.

– Пусть гостят, – сказала Оля. – Аисты их тут не достанут.

И лягушата долго шлепали в сенях и на террасе: абдык-абдык-абдык.

Стараясь удержать безлюдную тишину, она плотно закрыла дверь в комнату, погладила кота и уснула.

Но очень скоро проснулась.