– И дома противно, – продолжал Веня. – За стеной орут, как эти, выясняют отношения. Наверху шкафы по ночам двигают. Да е… оно конем!
Оля погладила собаку.
Нет, он не постарел. Не в том дело. Изменились его глаза. Они когда-то были детские, яркие, с голубыми белками.
И стали пустыми, как у куклы.
Ольге Васильевне долго казалось, что она любила и помнила Веню. В воспоминаниях она видела его лицо любимым. Теперь она видела то же самое лицо. Именно Венино. Но нелюбимое.
Вроде одно и то же дерево стоит у дома твоего детства.
Вспоминаешь, как оно шелестит на ветру, сквозь листву видишь небо, на ветке сороку, кругом одуванчики.
Сядешь под дерево, прижмешься спиной к теплой коре. Божья коровка, легкий вечер, тени.
И вот приезжаешь, видишь это дерево наяву. Это ж оно самое. Листьев нет, ветки голые, кривые. Пасмурно, холодно, пусто. Стараешься найти хоть пару листочков, что-то живое.
Тут Оля увидела, что Венины глаза не пустые: они наполнились слезами. Вагон осветили фонари из-за окна, слезы блестели.
– Веня, что с тобой? Что-то случилось?
Вот уже слезы текли по его лицу. Он вытер нос рукавом, прокашлялся и отвернулся.
Такса заскулила и прижалась к его ногам.
– Девятый день, – сказал он.
– Господи… – Оля сжала его руку, и он горячо пожал ее руку в ответ. – Кто?! Близкий кто-то?
– Дурочка, – он хмыкнул, дотер оставшиеся слезы. – Я непонятно сказал. Девятый день, Оль. Девятый день не бухаю уже. Настроение – еееепт!..
– Не хохочи, – сказала Оля. – Разбудим всех. Возьми, если нужно.
Она вынула чуть отпитую бутылку виски из сумки и протянула Вене.
Он глотнул, запил чаем; глотнул еще.
Слезы его просохли, взгляд изменился.
Дерево не расцвело, но пару листочков теперь было видно.
Для многих детская любовь – только воспоминание, очень туманное.
Но в глубине живет твое детство. И никуда не уходит. Ты его палкой – а оно возвращается. Придет во сне все равно.
И каждый ребенок, который тебе встречается во взрослой жизни или рождается у тебя – твое собственное детство. Так что детей понять несложно: ты сам такой же, только и норовишь рассказать кому-нибудь: «Во втором классе откопал я мрамор в школьном дворе…»
Веня допил виски, сунул пустую бутылку в пакет и закрыл глаза, откинувшись на подушку. С закрытыми глазами он был почти такой, как раньше: и пустота, и слезы скрылись под ресницами.
Оля пошла к умывальнику и рассмотрела собственные глаза: они не были пустые, они были грустные.
У детей таких глаз не бывает.
Даже если ребенок болен или простоват, даже если кто-то его обижает, если он огорчен, даже если он в отчаянье, все равно таких глаз у него нет: в начале жизни человек надеется.
И правильно делает.
Вопрос дополнительный (не заданный)
Не вырастешь. Так и останешься ребенком, только станешь покрупнее.
Надо видеть возможности, которые предлагает жизнь. Не бояться, не бежать от них, а дружить с ними.
Вот, пожалуй, и все.
Вечерело.
Брожу я по лесу, грибы ищу. Но не густо как-то с грибами: мокро, темно, холодно и зима. В общем, не сезон.
Ничего-то лес не родит, кроме клюквы. Потому что клюкву наш волшебный лес круглый год родит.
Делать нечего: собрала зимнюю клюкву, собираюсь домой.
Вдруг вижу – костер мерцает в глубине чащи.
И вокруг костра сидят двенадцать человек.
Подкралась я ближе, схоронилась за сосенку. Они якобы и не замечают меня.
Слышу разговор:
– Я ее сразу узнал. И платочек на ней тот же самый дырявый, и сапожонки худые. Мы, зимние месяцы, ее хорошо знаем. То у метро ее встретишь с авоськами, то у вокзала с узелками. Целыми днями она бродит и бродит. И всегда веселая, приветливая. Идет себе, поет. А нынче приуныла.
– Не поддала, наверно, – говорит второй. – Вот и приуныла.
– Да и мы, осенние месяцы, ее не хуже знаем, – говорит еще кто-то. – Как не знать? Еще солнце не встанет, а она уже куда-то прется, к каким-то ученикам. И все кого-то в толпе высматривает.
– А я ее не раз дождем поливал, – говорит третий. – Жалко, а ничего не поделаешь: надо ж ей освежиться. На то и осенние месяцы!
– Ох, и от меня она мало хорошего видела! – говорит четвертый. – Ветром я ее пробирал, стужею студил минус два градуса. Знает она февраль месяц. Но и февраль ее знает! Такой, как она, не жалко среди зимы и весну на часок подарить.
– Отчего ж только на часок? Я бы с ней век не расставался, – говорит еще один (самый красивый).
– Да, хороша хозяйка, ничего скажешь! – кивают собеседники красавцу. – Лучше и не сыщешь. Это ж надо додуматься – зимой по клюкву идти! И доску какую-то на горбу волочет. Вот зачем она ей? Не иначе – забор строит.
– Ну, если по нраву она вам всем, – отвечает красавец, – подарю я ей волшебный подснежник. Какая ни есть, а все-таки закуска.
– Ну что ж, дари! – поддержали его товарищи.
Тут красавец повернулся ко мне светлым ликом, шарахнул по земле посохом – и заголосил: