— Значит, вы говорите, что
Вопрос был задан не нам, и я узнала в одном из наездников командира, с которым мы уже успели познакомиться.
— Так точно! — отрапортовал он.
— То есть, достойнейший из командиров при всех подтверждает, что разбуженное по тревоге боевое крыло под его началом, кстати, занимающее всю восточную часть второй линии, не смогло остановить их? — сахарным голосом закончил первый всадник.
Командир немало удивился, услышав такую версию произошедшего.
— Милорд, они использовали
— Посмотрите, их всего лишь четверо с половиной, и вы позволили им практически разнести два восточных крыла.
Только сейчас я обратила внимание на то, что пожар очень быстро распространялся, угрожая все здесь сжечь. Нехорошо вышло. И не к чему хорошему не приведет.
— Что же будет, если к нам придут не четыре, а четыреста проклятых? — продолжал он. Мы переглянулись. Это мы-то проклятые?!
— Вам есть над чем подумать, командир. И, да, можете не переживать, я во всех деталях опишу случившееся Его Величеству. Можете быть свободны. — Его голос звучал властно.
Когда командир удалился, первый всадник обратился к нам.
— С вами говорит глава службы королевской безопасности Стейнар Ранн Хатфред. Кажется, вы пришли за аудиенцией. Хотите — получите. Только она будет
Последнее, что я увидела — то, как в нас полетели небольшие пузырьки, разбивающиеся у наших ног и распространяющие желтоватый туман, после чего мир погрузился во тьму.
Я пришла в себя на рассвете. Одна.
С трудом открыла глаза, даже с учетом того, что естественный свет в мою тюремную камеру проникал из маленькой дырочки, в которую можно было смотреть разве что одним глазом. Небольшое помещение, три стены плюс решётка. Тусклое освещение шло от факела, горение которого поддерживала магия. И даже он доставлял невероятное неудобство. Что бы ни было в тех пузырьках, действовало оно коварно. На первом этапе вырубало, а на втором — пытало жуткой головной болью. Вообще чувство было такое, словно я вчера снова побывала на танцах у костра, только без Тима, который смог бы меня вовремя остановить. А еще не хватало чудотворной настойки Валери… или ее самой, она быстро решила бы эту проблему.
Ближе к полудню я все же начала приходить в нормальное состояние и полноценно двигаться. Как бы плохо я себя ни чувствовала, тяжелее было от того, что Лина, где бы она сейчас ни находилась, испытывает то же самое. К вечеру я извела себя мыслями о друзьях. Я кричала, стучала, гремела по решёткам и просто плакала — все безрезультатно, словно никто меня и не слышал. К ночи я обессилено откинулась на единственной мебели, имевшейся в моем распоряжении, — деревянном лежаке, беспомощно уронив руки и широко раскинув ноги. За весь день ко мне так никто и не пришел.
Узилище не собиралось меня отпускать. Смирившись с этим, я погрузилась в свои мысли. Сердце тревожно сжималось от переживаний за сестренку и за ребят, ставших такими родными. Изо всех сил я отгоняла мысли о том, что с ними могло что-то случиться, представляя их также запертыми в камере. Просто не здесь. Поэтому они не слышали и не ответили мне.
Стоило прекратить думать о друзьях, и мысли возвращались к Лине. Я живо представляла испытываемый ею страх, не переставая корить себя за то, что взяла ее с собой. Только бы с ней все было хорошо! Только бы все оказались живы!
День прошёл в переживаниях без единой крошки во рту, и где-то поздно ночью я уснула. К следующему утру мой голодный желудок разболелся, отчего я даже не пыталась вставать. Но и это было не так страшно, как усилившаяся жажда. Горло пересохло, пересушенный язык горел. Лежа, изучая холодную стену камеры, я все больше хотела ощутить ее прохладу и еле сдерживала себя, чтобы не прижаться к ней потрескавшимися губами. Пить. Хоть бы один глоточек воды! Когда я уже перестала надеяться, решив, что об мне забыли и оставили здесь умирать, раздались чьи-то шаги. Кто-то спускался ко мне, звеня ключами. Я бросилась к решетке, и передо мной во всей красе предстал глава Королевской службы безопасности. А вот имени его я не запомнила.
Высокий, подтянутый, с сухими невыразительными чертами лица, гладко выбритый, он, словно палач, выглядел безжалостным, не знающим, что такое снисхождение. В руке у него был какой-то кулек.
