– Помнишь, что я говорил, Инка? – Он качает головой. – Кризис среднего возраста – это серьезно. Знаешь, о чем я?
Я закатываю глаза.
– Ваш заказ, сэр: пять крылышек и картошка. – Человек в красном ставит перед Донованом коробочку и снова исчезает.
– Твое здоровье! – говорит Донован, беря салфетку и открывая коробочку. – Что-то не замечаю соуса «бургер»! – Он вращает глазами.
– Я тоже его люблю.
– Так не годится! – Он высыпает на свою картошку два пакетика молотого перца. – Курица с чипсами без соуса «бургер» – это все равно что… ну, не знаю, буррито без «чипотле».
– Или «Нандо» без пери-пери.
– Твоя правда! – Глаза Донована загораются.
В тот момент, когда он отправляет в рот первый кусочек картошки, работник прилавка приносит наполовину выжатую бутылочку соуса «бургер».
– Ей место на стойке, – рекомендует Донован, после чего хватает бутылочку и добрую минуту выдавливает из нее содержимое.
Через считаные секунды мне приносят мою коробочку с курицей и картошкой. Донован сам орошает мою еду соусом.
– Еще немного, – прошу я и наблюдаю за извержением желтой жижи. – Не жадничай.
Донован смеется.
– Где будешь лакомиться? Дома?
Я жмурюсь от наслаждения, жуя фри.
– На вокзале, – отвечаю я. – Перед тем, как сесть на поезд.
Донован смотрит в свой телефон.
– До начала мероприятия двадцать минут, я слопаю крылышки в парке, так что…
– Собираешься опять меня поучать? – спрашиваю я.
Донован кладет руки мне на плечи. У него такой напряженный взгляд, что у меня потеет затылок.
– В ту среду я выступил невпопад. Надо было уважить твои пожелания. Положа руку не сердце, говорю: извини, мне очень жаль.
Я смотрю на него во все глаза, потрясенная искренностью его слов. Жду, что он рассмеется, но этого не происходит.
– Что ж, извинение принято, – с трудом подбираю я слова. – Так и быть, составлю тебе компанию. – Это говорится с обидой, хотя мои губы недостаточно поджаты.
– Не притворяйся, что оказываешь мне услугу. – Донован ворует у меня картошку.
– Своих мало, что ли? – сержусь я.
– Своими я покормлю голубей.
– Твое дело.
Донован дружески прощается с работником в красной униформе, и мы уходим.
Усевшись в парке на подозрительного вида скамейку, я спохватываюсь, что умяла всю свою картошку. По пути мы с Донованом вспоминали Перу, и я обратила внимание, что он смеется над ВСЕМИ моими шутками, даже совсем несмешными.
Мы молча жуем курятину, прислушиваясь к далекой полицейской сирене. Я постукиваю каблучком по полоске цемента, прячущейся в нестриженой траве. Воздух пахнет мокрой собачьей шерстью, ветер оборвал с веток все листья. До чего же я ненавижу Лондон зимой!
– Классная у тебя толстовка! – Я закрываю коробочку – дома доем. Нана жалуется, что я слишком шумно жую жареную курицу. Благодаря ей я теперь стараюсь делать это в одиночестве.
Донован, держа в руке острое крылышко, разглядывает, опустив голову, принт у себя на груди – внушительного вида чернокожего.
– Любишь его музыку? – спрашивает он меня.
– А он музыкант?
Донован качает головой.
– Ну ты даешь, Инка! Биг Дэдди Кейн – легенда хип-хопа. Что-то ты не в ладах с хип-хопом. Придется заняться твоим образованием.
Я пожимаю плечами.
Донован опускает глаза, я прослеживаю его взгляд и вижу двух озябших голубей, гуляющих вокруг нашей скамейки. Он отрывает от своего крылышка лоскуток кожи и кидает в траву. Птицы кидаются на добычу, как собаки по команде «апорт».
Я ежусь.
– Никогда не понимала, зачем Бог создал голубей…
Сказала – и испуганно жмурюсь. Только не новые дебаты!
Донован смеется.
– Не имею ничего против того, чтобы ты иногда поминала Его. Когда-то мой отец тоже в Него верил.
– Твой?!
Донован кивает.
– Я вырос в христианской семье, прикинь? – Улыбочка. – Не одна ты знаешь Библию.
Я наблюдаю, как он рвет на кусочки свое острое крылышко; два его новых пернатых друга терпеливо ждут угощения. Он кидает его подальше, и птицы совершают новый отчаянный рывок.
Я неуклюже ерзаю и через силу спрашиваю:
– Как же так?.. – И быстро добавляю: – Если не хочешь это обсуждать, то не надо.
Оказывается, мы с Донованом можем беседовать даже о теологии, не говоря друг другу колкостей. Подкармливая настырных голубей, Донован рассказывает мне о своей матери: когда он был еще юнцом, она заболела волчанкой. Она очень хотела поправиться, и церковь убеждала ее, что это скоро произойдет. Каждое воскресенье она делала щедрое пожертвование в надежде на чудодейственное исцеление. Сама неимущая, она платила и платила, ничего за это не получая.
Я слушала объяснение, почему Донован отошел от веры, стараясь его не перебивать. Он открылся мне с новой стороны, перестав таиться. Впервые я увидела его настоящего – для этого ему нужно было всего лишь ненадолго забыть о своем привычном бахвальстве.
– Спасибо, что поделился! – говорю я ему со всей искренностью.
– Уж не надеешься ли ты снова обратить меня в свою веру? – спрашивает Донован с улыбкой, которую я не сразу замечаю.
– Ничего подобного, я вообще против обращения неверующих.
– Честно? – Он приподнимает бровь. Я улыбаюсь.
