— «Я сидел в кафе на Кур Мирабо и наблюдал за безвкусно и не к месту одетыми туристами. Они шли мимо меня, стремясь посмотреть на легендарный дом Сезанна (прим.пер.: Поль Сезанн — французский художник-живописец, яркий представитель постимпрессионизма), и когда я обернулся, то увидел тебя. Твой взгляд был устремлен куда-то вдаль. Далеко от Экса и от меня. Ты стоял рядом с окном, в окружении простых деревянных стульев, и пылинки, танцующие в солнечном свете, мимолетно отражались на твоих рыжих волосах. Выпуклость хрусталика твоего глаза была ясной и ровной, плавая над синей радужкой, как силуэт тени, плывущий по волнам. Я смотрел сквозь тебя, твоими глазами. Пытаясь со своего ракурса, перпендикулярного твоему, запечатлеть те же самые образы, что и ты. И я подумал, глядя твоими глазами, смогу ли я посмотреть на мир через призму твоего восприятия? Смогу ли я, как ты, отказаться от той страсти, которая у тебя есть, и все еще подпитывать себя болью от ее утраты? Смогу ли я держаться за страх, как за самое сильное чувство и выстроить на нем все остальное? Я не мог, а когда понял это, тебя уже не было. Чашка наполовину пуста, круассан разломан, но нетронут. Только пылинки указывали на следы твоего пребывания. И все же я здесь, все так же отчаянно влюблен в тебя.»
— Ха! Что думаешь? Очень хорошо, да? — с энтузиазмом спросил Робби.
— Очень хорошо, — ответил Стивен, скрыть отчаяние за слабой улыбкой.
— Но он должен был ответить, — сказал Робби, и на его лице отразилось беспокойство. —Это было неправильно. Он норовил скрыть неправду, но его сердце не могло.
Стивен снова внимательно посмотрел на него.
— Это... сложно.
Робби пожал плечами.
— Об этом я ничего не знаю. Это просто правда. Как ты и говорил, Дасти, вместо собственного счастья места себе не находил от того, что подумают все эти любители почесать языками. Ему все время было так грустно. А когда ему не было грустно, он злился. Не считая твоих писем. — Казалось, Робби еще немного поразмыслил над тем, как Дастин сам себя поставил загнал в угол, и покачал головой. — Видел бы ты, как мы тогда разругались из-за этих писем. Он был очень зол, — продолжал Робби. — Знаешь, мы опять спорили о папе, и я сказал ему, что он может просто взять и убежать обратно в Ивропу с той женщиной, что все время писала ему. Он сказал: «Что ты об этом знаешь?», и так требовательно, так что я понял, что задел за живое. Я сказал: «Эти письма, которые ты все время получаешь, думаешь, никто не видит, как ты украдкой их читаешь? Если она делает тебя таким счастливым, то уходи. Не надо тут сидеть со мной!». В тот раз я разозлился и продолжал стоять на своем, а он просто взорвался, словно нагретая пивная банка, и сказал мне, что ты мужчина. Ну, я был в шоке. Посмотрел на него и понял, что он давненько хотел мне об этом рассказать, но просто боялся, что я буду вести себя, как дурак. Хотя я не мог, особенно с Дасти. Он сказал мне: «И я его не люблю. Мы просто друзья». А потом я сказал: «Тогда ты такой же тупой, как и я, потому что ты врешь сам себе. Ты боишься ответить ему взаимностью, вот и все…». И я пошел домой пешком, — Робби рассмеялся.
