Во взгляде, которым Малфой одарил ее, читалось, о чем и речь. Гермиона прищурилась, потому что этот взгляд заставил почувствовать, что она каким-то образом только что проиграла.
— И они не узнают об этом, пока в их распоряжении не появится что-то большее, чем тот факт, что ты «крякаешь, как утка». Думаю, хорошо, что не все настолько наивны или глупы, чтобы верить, что то, что выглядит как что-то на самом деле не всегда является тем, чем оно является.
Гермиона молчала и смотрела на Малфоя так долго, что, когда осознала это, ей стало неловко. Она переминалась с ноги на ногу, пока он просто продолжал смотреть в ответ, и ее разум пытался придумать какой-то аргумент, но он загнал ее в угол, и он это знал.
— Смысл в том, что, если произнести заклинание быстро, оно звучит как проклятие. Свет от заклинания выглядит так же, и при правильном применении оно погрузит человека в состояние искусственной смерти на несколько часов, прежде чем тот придет в себя. Заклинание никому не известно. Никто не будет предполагать, что было произнесено какое-то другое заклинание, потому что не будет никаких признаков, что это не так. И пока их не будет, они будут считать, что ты используешь Смертельное проклятие, поэтому не дай им усомниться!
Она думала, что Малфой снова попытается возразить ей, но он просто продолжал смотреть на нее. Гермионе почти захотелось ткнуть его в глаз, чтобы он перестал заставлять ее чувствовать себя настолько неловко в собственном теле. Она положила руки на бедра, чтобы хоть чем-то их занять, и повернула голову в сторону стены, продолжая следить за ним своим периферическим зрением.
— Попробуй снова.
15 июля, 10:31
Гермиона просматривала свои записи с пометкой 7c, а затем нашла ту же цифру и букву в отчете легилимента, прежде чем прочитать и его. Напевая себе под нос, она повернулась к другому столу, на котором стояли флаконы с жидкими, молочными воспоминаниями, и достала 7с из слота.
Она хотела бы просмотреть их в первую очередь, но знала, что это желание было вызвано не необходимостью, а любопытством — это были воспоминания, которые у нее стерли. Были более срочные задачи. Почти так же любопытно Гермионе было увидеть поведение Малфоя с людьми, стоящими гораздо выше по рангу в Возрождении, чем та группа, которой он руководил — что ж, надо признать, он был хорош.
Его высокомерие и превосходство напомнили ей о временах Хогвартса, но теперь эти качества проявлялись скорее в поведении, чем в словах. Малфой настолько вжился в образ, что казалось, что он позволил надеть на себя наручники только ради их же собственного душевного спокойствия, и эту ситуацию можно было бы легко исправить, если бы он пожелал.
Он казался довольным, когда узнал, кто они, но опасным, когда они поставили под сомнение его право находиться среди них. Было что-то естественное в том, как он позиционировал себя, побуждая более слабых и зависимых следовать за ним — он был таким, сколько она его помнила. Находчивый, изворотливый, собранный и замкнутый, но без лишней загадочности. Его глаза загорались каким-то особым огнем, когда он говорил о грязнокровках, исправлении ошибок своей юности и возвращении их мира — он был вдохновлен до такой степени, что она стала доверять ему еще меньше.
Малфой очень хорошо играл свою роль.
Гермиона наблюдала за спиной человека, сидящего на полу и повернутого лицом в угол. Она подозревала, что это была она сама, но, наблюдая за движением плеч и рук, не узнавала себя. Она считала, что знать, как ты выглядишь со стороны, было совершенно естественно, ведь она ежедневно чувствовала все свои движения, но оказалось, что это вовсе не одно и тоже. Поэтому, когда она придвинулась к стене достаточно, чтобы различить пряди кудрей, прилипших к потной щеке, то была зачарована своим собственным изображением, как если бы среди жонглирующих клоунов появился акробат.
Подобные воспоминания не изменялись восприятием, так что Гермиона знала — это не то, как Малфой видел ее, а то, как видели все. Она не помнила, чтобы раньше была такой бледной, хотя и не помнила, когда в последний раз смотрела на себя в зеркало по-настоящему, а не бросая беглый взгляд на волосы и лицо. Она задалась вопросом, действительно ли ее тревожность — то, как она украдкой бросала взгляды на Малфоя и сидела, сцепив руки на коленях — была видна не только ей в воспоминании, но и окружающим.
Гермионе хотелось протянуть руку и погладить себя по голове, как эхо из будущего, которое заверяет, что все будет в порядке. Но она удержалась. Это была уже прошедшая битва, а ей предстояло сосредоточиться на новых.
Не то, чтобы кто-то был здесь, чтобы заметить, если она это сделает. Но иногда слишком долгое пребывание в воспоминаниях беспокоило ее, потому что заставляло чувствовать себя призраком. А иногда это было именно то, что нужно в данный момент. Ее желание оказаться всеми забытой постоянно вступало в борьбу с потребностью оставить какой-то след в этом мире. Гермиона знала о том, чего хочет, ровно столько же, сколько и о том, что будет есть на ужин через месяц — почти ничего.
