Слезы наконец выпали из ее глаз и быстро прокатились по щекам, выставив на всеобщее обозрение две тонкие блестящие бороздки. Но Полина уже не стыдилась их и не боялась, потому что это были хорошие слезы: там, наверху, Большая и Малая Медведицы подмигнули ей, потянулись к ней с неба и погладили призрачными лапами по волосам.
– У тебя нет мамы? – На Мать было жалко смотреть: такого признания он точно никак, вообще не ожидал! И ругал себя последними словами, и понятия не имел, как ему все исправить, – как будто это он был виноват в том, что мама Полины умерла.
Полина кивнула, улыбаясь сквозь слезы.
И вдруг у Матери, который не только этого не планировал, но даже не мог и помыслить о том в своих самых смелых снах, сами собой, безо всякого участия с его стороны расцепились руки – и обняли Полину за плечи…
Они почти скатились с холма и нырнули, как в прохладную воду, в темень ночного леса. Но сегодня он не был привычно вдумчив и тих. Все опрометчиво спящие давным-давно были выкрашены зеленкой, все покинутые палатки – завалены беспокойными руками, и по дикому некогда лесу носились тени, смех и гомон. Настала Последняя Ночь, Ночь без Отбоя. И в эту ночь в чаще можно было увидеть все, что угодно!
Когда Полина бросилась в лес, Мать так и помчался за ней с выпученными глазами – он никак не мог поверить, что это она, сама, взяла его за руку. И повлекла за собой! Но ведь это его ладонь отчаянно потеет сейчас в ее руке? И он мчался вперед бесноватой птицей, перелетая кусты и сшибая бревна, чудом минуя сосны, изо всех сил стараясь не отстать, – чтобы только не потерять эту руку.
На отмели они затормозили. Здесь на большом пне почему-то спиной к реке сидели Верочка с Рустиком, Соня, Коза и Ташка и болтали.
– Эй!!! – бесстрашно закричала им Полина и замахала рукой. Мать обмер: сейчас их увидят вдвоем!
На крик из камышей высунулись лемминги и замахали в ответ. Светила ущербная луна, но даже ее немощного света хватало, чтобы понять, что происходит что-то из ряда вон.
– Эге-гей! Где вы шляетесь! Мы тут вовсю закрываем купальный сезон! – заорал Белый.
– Что, опять голышом? – Полина расхохоталась. В ответ донеслось дурацкое хихиканье и бульканье.
– И без меня?! – взвился Мать. Он тут же забыл и про Полину, и про руку и полетел стремглав к воде, на ходу скидывая футболку, – догонять невозвратимо отлетающую ночь со всеми ее еще не упущенными возможностями. Легкость, уверенность и беспечность на ходу возвращались к нему. На полпути он спохватился, обернулся было, но только погрозил Полине пальцем: мол, жди! – и понесся дальше.
Полина устроилась на пне – разумеется, тоже спиной к речке.
– Мальчишки! – фыркнула она и опять рассмеялась. С самого костра ее переполняло летучее веселье, от которого хотелось бегать, кричать, смеяться, обниматься или петь.
– А еще дурни! – проворчала Коза, незаметно пряча за спину Пестелеву футболку, которую, очевидно, вверили ее заботам. Ташка подмигнула Полине, и обе многозначительно хмыкнули.
– Ну, я, пожалуй, тоже пойду, – поднялся вдруг Рустик. Девчонки, как по команде, повернулись к нему.
– Куда? Туда?! – Ташка выпучила глаза.
– Быть не может! – выпалила Полина.
– Голышом?! – возмутилась Верочка.
– Зов природы! – развел руками Рустик и закричал в воду: – Подождите меня!
Из воды понеслись одобрительные крики.
Полина посмотрела на Верочку и снова рассмеялась – такое сердитое у той было лицо. Кто-то тихонько тронул ее за ногу. Полина опустила глаза и увидела на своих коленках лист бумаги, темный от чернил. Она взглянула на Соню.
– Это Костер. Я сегодня рисовала. Это ты, – Соня указала на маленькую голову за языками пламени, которую трудно было разглядеть в слабых лунных бликах, но даже без полного света Полине сразу стало ясно, что эта голова поет. Она улыбнулась.
– А это мы, – Соня обвела пальцем фигуры на первом плане, нарисованные сидящими на бревне, и Полина сразу узнала Козу с варганом, Пестеля и тамбурин. И Мать, который смотрел на поющую голову через костер. Какими-то двумя чертами умелая Соня придала его лицу выражение такой нежности и печали, что у Полины даже в темноте полыхнули уши.
– У тебя талант, – смущенно сказала она и передала листок дальше. – Жаль будет, если он потонет в молоке и молочных продуктах, когда ты поступишь в свой Технологический институт!
– Инга тоже так говорит, – кивнула задумчиво Соня. – Но у меня ведь есть еще три года. Я подумаю.
– А это я! – воскликнула очень довольная Коза, разглядев нарисованную Козу.
– И я. С Рустиком, – сказала Верочка, принимая листок, и прыснула. – Неужели я всегда так выгляжу?
Соня пожала плечами: она ведь до этого ни разу не рисовала Верочку.
– А вот Паша, – нашла Ташка и погладила пальцем далекую фигурку с гитарой, которую почти не было видно за нарисованным огнем, и тяжело вздохнула. – Это их последние раскопки. Старшаков. И последний год в школе. С нами…