И пока Инга сурово выговаривала деревенской ватаге правильные слова о меньших и беззащитных, Полина не утерпела, бросилась вперед и приняла в объятия Ташку. И тут же другие руки сомкнулись за ними. И еще одни, и еще – Верочка, Рустик, Мать, близняшки и даже откуда-то набежавшая Коза обступили и загородили их от Влада, от Пашки, от деревенских, от всех-всех-всех…
Когда вооруженные до зубов фонариками и Федором Ольга Викторовна, Две Татьяны и Юрий Николаевич в большой тревоге ступили на Тропу, разношерстная, гомонящая, сияющая лучами толпа выступила им навстречу.
– Ольга Викторовна! – крикнул кто-то, в ком лишь по косвенным признакам (Полина сказала бы, по развязности тона) можно было угадать Пашку. – У нас тут нарисовались гости! Придется пригласить их к костру. Разрешите?
Большой Костер на деле был не многим больше кухонного, а составленный сегодня наскоро из остатков хвороста и валежника, казался и вовсе крошечным. Велик же он был тем, что расточал тепло и уют одинаково для всех. И чем холоднее становилась ночь со спины сидящих около, тем теснее жались они к нему, тем ближе подносили к пляшущим рыжим сполохам обмякшие сонные лица. Полина ясно ощутила вдруг, что сам по себе огонь – всего только физика, а одушевляют его Они.
Они – большой дикий зверь, молодой, неуклюжий и доверчивый. И даже вездесущий назойливый Федор, которому в виде исключения разрешили остаться и который теперь покладисто спал в спальнике у матери на коленях, был его маленькой, но обязательной частью.
Полина пела. Первый раз за эту экспедицию. Потому что песня как слезы: петь можно только для тех, с кем ты готов поделиться собой. Нельзя, невозможно петь чужакам или недругам – как невозможно насильно любить или ненавидеть.
Эти раскопки вышли совсем не такими, как она загадывала, думала Полина, но, кажется, даже лучше, полнее! Как будто вместо двух недель они прожили здесь полжизни и столько всего сделали, столько пережили вместе, что, кажется, знают всё друг о друге и всё могут друг другу сказать!
Она покосилась на притихших у бревна Гуся с Артамоном – пусть тоже слушают! Этим она всегда успеет сказать, что́ о них думает!
Настала та самая Последняя Ночь в экспедиции – Ночь Без Отбоя, и у Большого Костра впервые со дня приезда собрался весь лагерь.
Деревенские трезвели в сторонке. Влад сидел на Пашкиной пенке, уставившись в землю, и машинально почесывал крольчонка за ухом. Иногда он отправлял пинком в костер какую-нибудь мелкую веточку и робко поднимал голову, чтобы глянуть на Ташку, но та нарочно не замечала его. Тогда он тяжко вздыхал всем телом и опускал голову еще ниже.
А Ташка восседала на принесенном с кухни чурбаке для дров, как на троне, окруженная заботливыми первачками, которые утешали ее неустанно, то и дело поправляли на ней мантию из Ольги Викторовниного одеяла, хвалили и трогали ее волосы… И не сводила влюбленных глаз со своего спасителя.
Синеволосая студентка обнимала ее за плечи и шепотом уговаривала не злиться на Влада, причем основным ее аргументом было то, что Влад мальчишка – а мальчишки бывают еще и не такими дураками! При этом она украдкой бросала на своего Вовку такие взгляды, что растрогала Полину. Ей сделалось совершенно ясно: никакая она не «эта» – а просто его любит. Хотя и непонятно, как можно любить такого… Полина бросила взгляд на поющего справа Пашку, который неожиданно прямо посреди песни подмигнул ей, и смутилась.
Не зная, куда еще отвернуться, она закрыла глаза и просто запела изо всех сил – от всего счастья и со всей боли. Пела как летела – широко и легко. И все голоса летели за нею следом – такие же сильные и свободные!
Мать неотрывно смотрел на Полину с самого начала Костра: от оранжевого зарева у нее светились волосы. Лемминги компактно сидели на бревне напротив и подыгрывали кто как мог: Пестель здорово стучал в маленький тамбурин, зажатый между голых коленок, а остальные, у которых тамбурина не было, просто хлопали себя по штанам. Соня тоненько, но чисто подпевала, а у Козы неожиданно обнаружился варган. Но стоило только Полине повернуться в их сторону, как Мать отводил глаза и как ни в чем не бывало принимался постукивать в такт носками кед.
Вдруг сбоку ему прилетел такой тычок, что Мать чуть не свалился с бревна. С негодованием уставился он на Кость, который лукаво наблюдал за ним исподлобья.
– Скажи ей, – Кость кивнул на Полину. И даже в багровой тени костра стало видно, как пунцовеет Материно лицо.
– Чего? Кому? – пробормотал он, не придумав ничего лучше.
– Не будь дурнем! – предостерег Кость. – Мое дело предупредить: могут и увести!