Полина пожала плечами. Ей не хотелось думать о завтра – потому что это был последний день раскопок. Все утро они будут собирать лагерь, сворачивать палатки, паковать рюкзаки, разбирать остатки консервов и питаться одним печеньем. А в полдень приедет «икарус» и повезет их домой, где срочно нужно будет варить суп, где вечно не будет папы, а сестра без него подерется с соседкой и Полине придется тем только и заниматься, что утирать обеим носы… Да, завтра будет очень печальный день. А она и дальше хотела оставаться в своем круге! Поэтому Полина закрыла глаза и ничего не ответила Матери.
Тогда, измучившись совершенно, Мать сдался – ибо план его разваливался на глазах – и задал наконец тот единственный по-настоящему важный вопрос, который терзал его уже больше недели.
– Помнишь, когда вы искали Федора в реке, я пришел к тебе с чаем? – начал он.
Полина открыла глаза. Она ужасно удивилась, что такие мелочи помнит он, Мать. Ей стоило некоторого труда припомнить день в дымке отступающего дождя. А припомнив, неизбежно наткнуться на прежние свои печальные мысли. Легшие теперь на мимолетные рассуждения о доме, они выдернули Полину из ее благостной дремы и почти разрушили безопасную окружность из добрых теней. Она тревожно посмотрела на Мать, не понимая, за что он с ней так.
– Помню, – ответила она хмуро.
Но Мать не заметил произошедшей в Полине перемены. Он лихорадочно соображал, как бы спросить у нее Самое Главное, и наконец вздохнул безнадежно и выпалил:
– Почему ты тогда меня прогнала?
– Что сделала? – удивление Полины было настолько искренним, что Мать смутился и стал опять и опять перебирать в памяти все слова, что они сказали тогда друг другу в палатке. Вспомнил мокрые волосы. Вспомнил, как жгла костяшки пальцев раскаленная от кипятка кружка. Как у Полины было злое лицо. И «уйди!» – это «уйди» он запомнил очень хорошо.
Но Полина не помнила Мать – она помнила только маму, коляску с сестрой в залитом солнце парке, когда мама так смеялась оттого, что сестра еще не умеет есть мороженое, а размазывает его по лбу и щекам, халат с голубыми лилиями, запах пшенного супа из кухни, то, что носилось под ее сомкнутыми веками, пока она лежала там, в палатке, одна и плакала от измучившей ее слабой памяти Мамы и Дома, которых больше никогда не было в их с папой квартире. Она почти не помнила ни мальчишки, ни кружки.
Полина вглядывалась в него и не понимала, зачем он только что все разрушил, зачем ему понадобились ее, Полинины, слезы?
Мать тоже приуныл. Он только понял, что сделал что-то не то. Но что?! Пока он готовился к этому разговору, он продумал все: как Полина обругает его, или высмеет, или прогонит, или – вдруг – обрадуется и… обнимет. Но что она просто его не вспомнит, Мать продумать не мог. И вот теперь, когда он ее так расстроил, ему придется и дальше мучить их обоих, чтобы только завершить этот гадкий, бессмысленный и – Мать вдруг отчетливо это осознал – безнадежный разговор.
Он шумно вздохнул и уставился на свои побелевшие от усилия пальцы, сцепленные в замок. И удивился: когда это он успел сцепить руки? И еще подумал, что, конечно, это не руки гитариста или художника и вообще ничто такое, что могло бы заслужить Полино внимание. Нет, конечно нет…
– Помнишь, я принес тебе кружку в палатку и хотел уйти? А ты расчесывала волосы и сидела грустная. – Мать снова вздохнул. Полина тоже.
– Тогда я остался, и спросил у тебя, что можно сделать, чтобы ты не грустила. – Мать намеренно убрал себя из действия и не сказал «что мне сделать» – больше всего на свете ему хотелось сейчас убежать в чащу, спрятаться там от Полины и просидеть в бузине целое лето, пока она не забудет этот неловкий монолог и его самого! Но вместо этого он набрался мужества и закончил: – И тогда ты сказала: «Уйди». Почему?
На этот раз Полина подняла на него глаза и сквозь готовую прорваться тонкую влажную пелену увидела, наконец, как он несчастен. Ей стало ужасно жаль: что она сказала это «уйди», и что расстроился Мать, и что они сидят сейчас и занимаются какой-то ерундой вместо того, чтобы радоваться Последней Ночи, бегать со всеми по лесу, гулять у реки – и быть счастливыми. Полина запрокинула голову и заглянула в небо, в самый Млечный Путь – и вдруг увидела там те же теплые тени, которые смотрели на нее миллионами приветливых глаз, подмигивали и улыбались. Ее окружность раздалась, расширилась – и приняла в себя целый мир!
Она опустила глаза и по-новому посмотрела на Мать и тоже улыбнулась ему.
– Прости, пожалуйста, Димка, – сказала Полина, и Мать вздрогнул, услышав свое имя – как будто Полина только что ткнула его пальцем в живот. – Я совсем не хотела тебя обидеть! Просто был такой день. Понимаешь, у меня умерла мама. Вообще-то это случилось давно – целых три года назад. Но мне все еще бывает грустно, когда я о ней вспоминаю.