– Кто? Ты, что ли? – совершенно позабыв, что он ничего не понимает, запальчиво воскликнул Мать, пронзенный в самое сердце и подозрением, и ревностью.
– Нет, ты все-таки изрядный идиот! – Кость досадливо качнул головой.
– Оба вы идиоты! – Коза сердито выплюнула варган. – Заткнитесь сейчас же и не мешайте людям петь!
И она снова сунула было варган в рот, но глянула на Мать, такого смешного и растерянного, и сменила гнев на милость:
– Не расстраивайся. Ты ей, конечно, не нужен! – утешила она. – Но ей никто из вас не нужен!
Мать вытаращил на Козу глаза: и откуда эти девчонки вечно всё про всех знают?!
– Зато ты можешь стать ей лучшим другом, – закончила она. – Поговори с ней как друг!
И Коза самозабвенно затренькала снова.
Мать вопросительно глянул на Кость.
– Дело говорит, – авторитетно кивнул тот. – С девчонками всегда лучше поговорить – какая разница, о чем?
Мать невесело усмехнулся и ничего не ответил.
Ночь сгустилась над пламенем – стало по-настоящему поздно, и деревенские, неловко оглядываясь на бдительных, подозрительных взрослых, поднялись и стали прощаться: у края поля, за лесом, прямо напротив Выхода из бывшей Тропы, в кустах их ждал мотоцикл. Инга, уверенная теперь вполне, что Влад по дороге не выкинет какую-нибудь штуку, поднялась вместе с ними: как ни крути, а после такого Дела ехать лучше, чем идти!
– Может быть, мы еще встретимся? – с надеждой спросила Полина, стискивая Ингу в объятиях.
– Может быть, встретимся, – эхом откликнулась Инга и потрепала Полину по плечу. Она по очереди обняла всех девчонок и леммингов, а Кривого чмокнула в распухший нос.
– Не кисни! Все образуется. Ты славный, хомячок! – подмигнула она, и никто даже не возмутился и не возразил против такого обращения – всем вдруг стало лень говорить. Лень – и немножко грустно.
Не привыкшие к долгим ночным бдениям обитатели лагеря один за другим стали расползаться по уютным темным уголкам.
Потом дезертировали учителя, и, хотя Ольга Викторовна пригрозила напоследок, что самолично оторвет уши каждому, кто осмелится пойти ночью на речку, через полчаса отрывать что бы то ни было стало уже некому.
Кто-то забрался в свою палатку и захрапел. Кого-то потянуло на приключения. Разноглазая Колдунья Ника позволила увести себя Борису, который на радостях подарил ей очередную фенечку. И после их долго можно было видеть бродящими взад и вперед по полю в слабом сиянии звезд.
Леммингов куда-то сдуло, причем Полина даже не заметила, как и когда. Она осталась на бревне вдвоем с молчаливым Матерью, и ей думалось, как это хорошо: сидеть вот так и смотреть, как с дымом покидают горящие тела ветвей седые древесные духи.
А Мать еще не успел толком продумать свой разговор с Полиной. По плану, составленному очень наскоро за эти несколько часов, они должны были случайно оказаться одни в каком-нибудь укромном тихом месте, должны были гореть звезды, а главное – должно было окончательно стемнеть, чтобы Материно лицо было не слишком заметным на тот случай, если он вдруг начнет пороть чушь или если Полина пошлет его куда подальше. Он даже заготовил речь! По крайней мере, ее начало…
И вот теперь, когда они так удачно оказались одни на бревне, он начисто забыл, что собирался говорить! А если бы вдруг и вспомнил все те красивые слова про сов и волосы, про голос, населяющий лес, то все равно не смог бы выговорить ни слова, потому что рот его свела какая-то судорога, и, беспомощно вглядываясь в Полинино лицо, тускнеющее вместе с костром, Мать мечтал только о том, чтобы она сделала что-нибудь, чтобы избавить его от этой муки, – но оставался недвижим и беззвучен. И кажется, выглядел до безобразия глупо! Неудивительно, что она так насмешливо смотрела на него и улыбалась. Мать хотел было треснуть себя по лбу, но руки оказались парализованными тоже.
Полина все еще пребывала в том благостном умиротворении, которое всегда дарили ей вечера, лес и костер. Даже сейчас она чувствовала это так, словно все разбрелись кто куда, а их тени остались и покачиваются вместе с ней, трогают за плечо мягкими плюшевыми руками и говорят: «Эй! Мы с тобой! Мы всегда рядом!». Мать тоже был частью этой призрачной теплой окружности, в которую оказались вписаны и лес, и палатки, и костер, и бревно, и Полина, и даже комар на Полининой спине, и орущие вдали совы… Оттого-то она и смотрела на него с такой рассеянной улыбкой – как на полупрозрачную добрую тень. И никуда не спешила.
Мать посидел еще немного, и, когда молчать сделалось невыносимо, рот его, опять против планов и воли, раскрылся сам и ляпнул:
– Что будешь завтра делать? – Собственный голос показался Матери скрипучим, как у обэжешника Мих Миха, когда тот приветствовал их на уроке своим прокуренным тенором: «Встать!».