Но Лудо был весел.
– Всё хорошо. Арчи пожил тут, мы нашли общий язык. Он хороший парень. А на четвёртый день большой страшный человек в куртке “секьюрити” увёл его.
– Сатана? Ругал его? Сердился?
– Нет, напротив! Был добрый! Подарил нам десять “подсолнухов”… ну, пятидесятигульденовых, там подсолнух нарисован… Да, пятьсот гульденов… Расцеловал и меня, и Ёпа, и Арчи, и они ушли. А главное: у Ёпа умерла мать, и он стал миллионером!
– Ничего себе! И что? – удивился Кока. – Переехал жить во дворец?
– Нет ещё. Сидит во дворе, меня ждёт, куксится – роман застопорился. Ну да ясно: писателю всё действует на нервы, а в первую очередь – он сам. А ты как?
– Сейчас в Германии. У друзей пожил немного… Отдохнул… Ну, буду в Амстердаме – зайду!
– Меня может не быть.
Оказывается, с норвежскими китами не вышло (из-за потепления киты ушли глубже в Арктику), и теперь Лудо собирается в Африку, работать в голландской миссии, которая защищает негров-альбиносов.
– Понимаешь, они негры, но белые, альбиносы. В Африке их, где видят, там же хватают и на куски режут, в прямом смысле, и эти куски потом как целебное средство продают. На вес золота! Особенно языки, носы, уши, пальцы, пенисы, яички. Они идут на “снадобье счастья”. Тут, видно, воплощена заветная мечта каждого негра – стать белым. Ну вот. И там, в этих закрытых лагерях, где альбиносы обитают, хорошо платят. Эти негры – чисто белого цвета. Это не пьебалдизм, а общая альбиносность.
– Что? Пьебалда? – не понял Кока.
– Ну, пятнистость.
Кока вспомнил, что Лудо ещё в Колумбию собирался.
– Ты же хотел коку выращивать? Или я путаю?
Лудо вздохнул:
– Ёп отговорил. Опасно, говорит. В перестрелках убить могут. А что, Кока любит коку?
Кока уточнил:
– Любил. Всё. Завязал! – Что вызвало одобрение Лудо:
– Правда? Молодец!
Увидев бодрых Барана и Лясика, Кока попрощался, спросив напоследок, можно ли сегодня переночевать в подвале, и получил разрешение.
Танта Нюра шагала последней, что-то бормоча и мелко тряся головой в косынке с цветами.
– Что? Сердится? – спросил Кока у Барана, кивая на танту.
Тот мотнул головой:
– Ну. Не любит захюнивать, любит сирка. А где тута фиксен[149]?
– Заебала танта Нюра, – ворчал Лясик, садясь в джип рядом с Бараном.
Лясик был перевозбуждён – ёрзал, цеплялся ко всему: то ему не нравился запах резиновых бот танты Нюры, отчего нервно открывалось и закрывалось окно, то причёска Барана вызывала иронические реплики, то ему холодно, и он порывался включить печку, то кидался выключать магнитофон, где завывал русский шансон.
– Будь другом, изволь вырубить этот пошлый блатняк! Страшнее наших песен, особенно народных, ничего нет! Унылое нытьё или дикие взвизги! Рабский до скотства народ! Один раз возмутился, сотворил кровавое дерьмо в виде Совка, перебил элиту и простых работяг миллионы, а после провала великой миссии теперь можно заняться обычным делом: жрать, пить или вообще в алкогольную кому впасть… Народ-долбоёбец! Из социализьмы прямо в капитализьму! Клизма капитализьма! Из застоя – в бардак и кавардак! Бизнес-пизнес им подавай, баранелам рогатым!
– Ничего себе кома – из танков друг друга бомбят! – удивился Кока.
– Так от глупости и дикости! Кто этот Ельцин есть, если не быдло партийное? – окрысился Лясик и принялся ругать власть: будущая Россия будет состоять не из дружной семьи народов, а из двух народов: малого и большого. Малый народ – власть, чиновники, менты – будет держать в руках, доить и тиранить большой народ, то есть всех остальных. – Так будет, попомните моё слово! Будет даже не Кафка, а Гавка! Гав-гав, работайте, пашите, а думать за вас шапирштейны и рабиновичи будут!
– Как будто сейчас не так? – вставил Кока.
– Ещё нет. Ещё не сложилось, где чья кормушка, поэтому идёт делёж, скулёж, грабёж, все вошли в раж, в большой кураж! А вот когда всё будет поделено, тогда и успокоятся… И большой народ, как и тысячу лет назад, будет пахать в нищете, платить оброк и барщину, – а князья будут пировать! Народ пятьсот лет назад как с дуба рухнул, так и остался лежать, благо, грибов и ягод было навалом, мёд от пчёл и шкуры на шубы от медведей, – чего ещё надо для жизни, кроме, разумеется, водки, огурца и кислой капустки?
– Чего он такой агрессивный сегодня? – спросил Кока у Барана.
– Кента его замочили в Москва. Покловник лично пуля в копф[150] всадил! Думал, он амлаз стырил! Все под бог ходим!
– Не под богом, а под топором и пулей! – взъярился Лясик.
– Что за покловник, амлаз? – не понял Кока.
Лясик раздражённо ответил:
– А полковник один моего друга детства, Генку, ни с того ни с сего уложил наповал!.. Ему показалось, Генка полез за пистолетом. А у Генки отродясь волыны не было… Он эти дебильные алмазные хернюшки-серьги из витрины умудрился вытащить, а продавец заметил и нажал красную кнопку. Облава, то-сё, две канарейки, окружили и убили. Кирдык!
– Так ба просто не тётнули[151], може, он железо вытащил? – вставил Баран.
– Да нет! Генка – аферюга, мошенник вроде меня, но не убийца и не киллер! Но в России ведь всё равно – кого судить, сколько давать, как убивать!
