– Так надо! Для дела! Давай, давай! У тебя есть бабки. Он же кайф не взял, вот и отдай ему бабло обратно!
А Коку вновь укусило жало сомнения: “Для какого дела им надо мне деньги отдавать?.. Такой крюк делать, чтобы мне дурь или бабки отдать?”
Баран начал залупляться – пусть Муса отдаёт, он при чём? Он, что ли, бабки брал? Но Лясик строгим взглядом приструнил его:
– Давай, не жмись, жабу удуши. Так надо. Отколупни из пачки.
– Моя пачка, неча шауен[145]! – огрызнулся Баран, мотая бритой головой, нехотя вытащил деньги и стал важно выкладывать по одной купюре. – Айн… Цвай… Драй… Фир… Готов. Четыре сотня были… А поросок я возьму, сильное сирево! Или раздербаним пополама? – Он застыл с пакетиком, но Кока твёрдо сказал:
– Нет, бери всё себе. А травы у вас нет?
Лясик качнул головой:
– Ты же знаешь, каннабиум и все его производные – вне сферы моих интересов. Дубак для дебилоидов и деградантов!
Баран тоже про траву ничего не знал – какая на хрен трава, когда чистый герыч есть? И напомнил: уже поздно, если хотим до Голландии засветло доехать, то пора двигать.
– А ты? Чего тебе тут сидеть? Поехали с нами, а?! – вдруг предложил Лясик. – Я тоже под подпиской, но дёрнул же в Германию! Плевать!
– Давай, хуля там здеся зитцен[146]? – поддержал его Баран, сморкаясь через ноздрю на землю, чем испугал шедшую по своим делам санитарку.
И правда, чего оставаться? Ломка снята. Рана на ноге зажила. Не ходить же на эти семинары поганые?
Кока заикнулся было, что в башке звенит по-прежнему, и ответа из томографии ещё нет, и карта его медицинская у докторов в сейфе, но Баран скорчил рожу:
– Тамо… графья, чего? – А когда ему объяснили, что это снимки головы, он удивился: – У тебя на копфе[147] никакой шишняк нету! Положь с прибор на эту графию! Даже из Целле побегушники бежут! Айда с нами в Амстер, а там сам шау, что куда!
И Кока решился – чёрт с ней, с картой! И томография побоку – сколько можно среди психов отсиживаться?
– Подождите, я мигом.
Он прокрался через холл. Толстяки играли шахматными фигурами в поддавки. Негритянка-Будда, широко открыв рот, вперилась в экран, где богомолиха с аппетитным хрустом пожирала своего малохольного самца. Кривой парень с тиками набирал воду. Около ординаторской тёрся щекастый в наушниках, высматривая что-то поверх матового стекла. Медбратьев не видно. Врачи уже ушли. Никого.
В палате он застал худую женщину в чёрном. Она с жалостливой любовью смотрела на Массимо, c чавканьем поедающего ригатони из пластмассовой коробки. Тут же стояла литровая бутыль кока-колы, лежали апельсины. Сухая, вся в чёрном калабрийка в шляпе с крепом сказала на ломаном немецком:
– Я тётя от Массимо. Он вас не очень мешать?
– Нет, всё в порядке. Он отличный человек. Правда, Массимо?
Тот оторвался от макарон, набычился, предложил:
– Я оставлю тебе. Немного. Мамма! Ригатони!
Но Кока отказался:
– Спасибо. В следующий раз! Ешь сам! Они самые вкусные на свете! – Взял только апельсин, чем успокоил Массимо. – Чао, Массимо! Чао, тётя!
Старая калабрийка вежливо наклонила сухую головку, Массимо с набитым ртом издал неудобоваримый утробный звук. В порыве великодушия Кока поцеловал бугая в небритую толстую щёку, отчего у того потекли внезапные слёзы, тут же оттёртые тётей платочком из рукава. Взял куртку, вытащил из-под матраса бумажник, оделся.
Выходя из палаты, вспомнил, что не заплатил положенные десять марок в сутки. Поколебался – он здесь дней двадцать, оставить двести марок? Но кому? Массимо? Негритянке-Будде? Толстякам? А, обойдётся, с французской карты спишут, а деньги ему сейчас и самому нужны!..
Во дворе Лясик и Баран ёжились от ветра.
– Давай, шнеллер! А то калт! И танта Нюра будет бёзе[148]! – недовольно бурчал Баран, пока шли к машине. Лясик на тихий вопрос, откуда взялась танта Нюра, коротко бросил:
– Баран её в Амстер везёт.
“Начинается! Амстер! Танта Нюра! Её не хватало с допотопным баяном!” – недовольно думал на ходу Кока, оборачиваясь на окна своего этажа, но никого там не было видно, никто не наблюдал его побег.
В джипе сзади сидела танта Нюра, в телогрейке и резиновых ботах, печально смотрела в одну точку, не ответила на приветствие Коки, но подвинулась, давая место сесть. И опять впала в транс. От неё ощутимо несло кошачьей вонью.
“До Амстера доеду, а там как-нибудь до Парижа доберусь… Хотя… Документов нет, рожа бородатая, разбойничья, любой проводник или пограничник тут же прицепится проверять… Может, и правда податься к фрау Воль, посидеть пару недель в гестхаусе, раз уж в Германии?.. И мать туда паспорт перешлёт?..” – думал он, пересчитывая в уме наличные деньги и отгоняя от себя неповоротливые мысли о том, что сейчас Баран и Лясик пойдут нюхать, а он – нет.
Так и есть – на первой же автозаправке Баран и Лясик отправились искать укромный столик, танта Нюра недовольно заковыляла следом. А Кока, гордый тем, что завязал, поспешил к телефону-автомату – позвонить амстердамским психам.
Лудо, к счастью, взял трубку.
Боясь услышать разные ужасы, Кока с некоторым замиранием спросил, как у них дела и что с Арчилом-Рыжиком.
