Потом тема передачи сменилась: начался эпический рассказ о брачных боях самцов. Диктор сказал, что во время брачных схваток олени вываливаются в собственной моче для устрашения врага, а Кока вспомнил себя в ломке, отчего стало неловко: олени могут хоть в чём вымачиваться, они звери, у них стыда нет, но ты же человек?! Животные вообще целомудрены, на всякие ухищрения и излишества не идут, спариваются не ради кайфа, а ради рода. Да ещё как! Львы делают по сорок – пятьдесят подходов в день. Слоны по два месяца в году бегают по саванне со вставшим поленом, ищут самок или на крайняк носорогов, которых и насилуют, подчас ломая им хребты своей тяжестью. На бесслоновье – и носорог слониха!
Пошли короткие новости. У горных баранов лбы в три раза толще, чем у людей. Медведь в пять раз сильнее самого сильного в мире мужчины. Барсы и леопарды лишены голоса, не умеют ни мяукать, ни мурлыкать, ни выть, ни рычать, а только издают хриплые лающие звуки. Щенки гиен совокупляются друг другом с детства, притом все гиены – гермафродиты, клитор имеют размером с пенис, и успешно действуют ими обоими, совокупляясь с кем попало, но прячась от владычицы-матриарха. А в стае гиеновидных собак всё наоборот: можно совокупляться и рожать детёнышей только доминантной паре, а всем остальным запрещено это дело, и они строго следуют этому запрету! А что есть такое табу, как не моральный тормоз? Дикие собаки сознают, что им запрещено передавать свои гены дальше, и подчиняются этому, невзирая на инстинкты и желания! Ведь мораль может быть только у тех существ, у кого есть душа, мировоззрение, характер, чувства.
Последовали краткие сводки “одной строкой”. В Африке расплодились львы-людоеды, за два года съели девятьсот человек, для львов человечина вкусна и легка в добыче. Дельфины запоминают до семисот команд. От гормонального взрыва у страуса эму краснеют ноги. Песочная барханная кошка живёт исключительно под землёй, отчего имеет огромные глаза. Дикие кабаны, одни во всей природе, не потеют. Ушастые лисицы слышат шуршание насекомых под землёй. Зверёк зверорыл видит носом, похожим на розочку. В саваннах птицы марабу идут вслед за пожаром и поедают опалённых насекомых. А ехидны при пожарах выкапывают ямку, ложатся в неё, впадают в анабиоз и в таком виде пережидают не только пожар, но и время после него, пока не заведётся новый живой корм.
В заключение передачи вопрос викторины для телезрителей: “Умеют ли птицы зевать?” – первые правильно ответившие пять человек получат по сто марок…
И тут в холле появился человек в спортивной синей пижаме. Баран! Из-за его плеча осторожно выглядывал Лясик, разодетый в шикарные шмотки.
Они стояли, не решаясь войти и растерянно оглядываясь (баба-солдат, остановив свой марш, тут же раскинула руки, не пуская их дальше), пока глаза не наткнулись на Коку.
– Э, брудер![142] – Баран обрадованно поднял руку.
– Ну ты и попал в Хуйбышев! – удивился Лясик, оглядываясь.
Они посторонились, дали пройти бабе-сумке (та, прижав торбу к животу, скорым шагом шла к туалету). Стефан безмятежно читал дальше. Негритянка взволнованно заклацала жвалами.
Кока, отогнав бабу-солдата, обнял их. Не забыли! Навестили!
– Как меня нашли?
Лясик кивнул на Барана, смущённо глядевшего в сторону:
– Это всё он! Мы за тантой Нюрой в Мюнхен поехали, а на обратном пути Баран говорит, что должок у Мусы остался, Кокины бабки, четыреста гульденов, заедем, возьмём и Коке отвезём! Ну, заехали, с казахами разобрались. В больнице, куда тебя Баран отвёз, узнали, где ты. Да ты и сам мне сказал по телефону. А тут подсказали санитары: такой видный бородатый парень, всё время по коридорам тусуется, он из второго, открытого отделения, можете навестить…
Глаза у Лясика бегали, и Кока, слушая его, почему-то усомнился в его словах, хотя в чём смысл сомнений – разобрать не смог.
Опасливо глядя на негритянку-Будду, клацающую во всю силу мощных горильих челюстей, Баран предложил выйти на воздух:
– А то тута ломает сидеть, дурдом! Во! Кроводил оленю тащит! – На экране крокодил волок уныло мычащего гну в пучину.
– Детсад в дурдоме, – поправил Лясик, видя, как вялая девушка сморщилась и заплакала оттого, что её домик из кубиков рухнул.
На вопрос Коки, как Лясикины отношения с полицией, коротко ответил:
– Дело открыто. Под подпиской живу, паспорт забрали, я без ксив, как и ты…
Во дворе сели за пустые столы закрытого кафе. Лясик, закуривая и угощая сигаретами, спросил, как дела.
– Ничего. В ломке был, сняли. Сейчас хорошо.
Баран вытащил из кармана пакетик:
– Вот твой отрава! Еле-еле у Муса отбил. Штоф зер гут[143]. Из Афган. Неершён. Что будем махен[144]?
Огонь взметнулся в Коке, но он силой воли загасил его.
– Я в завязке. Не хочу. Оставь себе.
– Ничего себе понт! Завязал? – удивился Баран, а Лясик сказал:
– Что тут непонятного? Ты подсел на хмурого, а Кока слез. Ты тогда компенсируй ему. Верни деньги, раз он не берёт отраву!
– Чего камбесировать? Что за кугель-мугель? – не понял (или сделал вид, что не понял) Баран, но Лясик как-то странно-значительно посмотрел на него, негромко добавив:
