– Ишь какой гордый! А ну, обиделся и не придёт? Что тогда? Пропали бабки. И не надо этому Рыбе ничего про Золотуху говорить. Зачем ему знать? – С чем Нукри был согласен и предложил Коке пойти поесть, а он, Нукри, в номере подождёт.
В забегаловке Кока взял салат из помидоров и сто грамм водки. За первыми последовали вторые сто и три чебурека, и они уже не показались Коке такими уж противными. Добавив ещё сто под горячий и очень вкусный кебаб, он вернулся в гостиницу. Нукри дремал. Кока тоже прилёг.
Через час они сидели на скамейке, обсуждая, в каких водах искать этого Рыбу, если он не явится. Минут через сорок из кустов тихо выплыл Рыба. Отчаянно чесался, не попадал сигаретой в рот, что-то бормотал, шёл, как по волнам, высоко поднимая ноги, словно земля под ним колебалась.
– Извини, братан, барыга никак из кино выходить не хотел… Еле-еле выманил… Они туда с утра заваливают и там торчат в тепле весь день… Там же, в туалете, подмолачиваются… – с трудом ворочая языком, поведал он. – Вот твои таблетки. Пару пачек я оставил себе на раскумар, а это твоё, – сунул он Нукри тугой пакет в чёрном мусорном целлофане. – Ещё можно взять?
– Можно, но осторожно! – растянулся в маскообразной улыбке Рыба. – Только не сегодня.
Нукри пошёл проводить наркодягу до автовокзала, а Кока забрал свёрток и поднялся в номер.
Вернувшись, Нукри сел за стол, бегло пересчитал пачки, отсыпал в ладонь таблеток и запил всю пригоршню из графина.
Кока старался не смотреть на это, но невольно отмечал, как лицо Нукри разглаживается, наливается спокойным довольством, розовеет, краснеет… Вот сейчас волны разбегаются по телу, мелкими иголочками толкаются внутри, начинают радостно свербить, отчего Нукри принимается усиленно чесаться, повторяя:
– Вай мэ, деда, ра каиа![167]
Кока, услышав это, не выдержал и сорвался в закусочную – срочно выпить.
В павильоне дымно, шумно. Все столики заняты. Он взял чекушку, воду и сел на свободный стул возле кухни, куда время от времени присаживалась уборщица.
Рядом типы в вязаных шапчонках люмпенского вида осаждали третьего, в мятом пиджаке и допотопном галстуке.
– Что ты нам в нарядах наблатыкал? Почему так мало бабла? Опять сборы на Иван Иваныча? Заебали вы со своими поборами! Мало вас Сталин расстреливал!
– Сколько наработали – столько и написал. Я приписками заниматься не буду. Нас тоже проверяют будь здоров! – пьяно отбрёхивался пиджачный, утирая рот галстуком.
– Какие на хрен приписки? Мы две смены полные отпахали, а ты бабло за одну выписал! Это как? По каковским законам?
– Пошли вон к бухгалтеру! – не выдержал пиджачный, закинул в рот водку и запил пивом. – Он вам бабло выписывает. Ошибся, значит. Разберёмся. Давай ещё три кебаба закажи!
С другого стола неслись тихие странные слова:
– Про одного бродягу говорили: когда ему заменили расстрел на пожизненное, он в ту же ночь в камере повесился…
– Чтоб курица несла золотые яйца, её нужно как следует кормить, чем обильнее – тем проба золота будет выше.
– Будет тебе золото, много золота, на Колыме, в рудниках…
– Я читал, что раньше крокодилы бегали на двух ногах…
– Ага, а рыбы летали в небе!..
…Кока очнулся, когда уборщица гремела стаканами.
– Эй, дружок, закрываемся! Пора!
С дурной головой Кока поплёлся в комнату номер десять, жалея, что нет мастырки – сейчас бы косяк очень помог, на похмелье не хуже стопки спасает. Но лучше, конечно, всё вместе, по порядку: похмелье – стопка – косяк – отдых.
Нукри нет.
“Ясно, волокушит где-то… Под таблетками тянет двигаться, что-то делать…” – решил Кока, пока не появился Нукри – красный, опухший, что-то бормочет, не выпуская изо рта сигарету.
– Ты подмолотился? – понял Кока.
– Аха, – прохрипел Нукри. – Отлично раскрылись. Но сейчас мутит…
– А я вот выпил пол-литра – и мне хорошо, – с пьяной гордостью сказал Кока. – Жаль только, что курить нету…
– Кто сказал, что нету? А это что? – растянулся в улыбке Нукри и показал шарик с орешек.
– Откуда?! – Коку ошпарило радостью.
– На улице у какого-то пьянчуги купил. Он упал, я помог ему подняться, спросил, кайф есть какой-нибудь? Тот поискал и нашёл. Вот, за червонец отдал.
“Молодец Нукри! Всегда с сюрпризами, заначками, понтами! – думал Кока, заколачивая косяк из пахучей, с вязким сосновым запахом дури. – Вот бы такую взять!” – стало ему мечтаться после нескольких затяжек.
Дурь на водку закружила, завертела, понесла то вверх, то вниз, закачала из стороны в сторону… Кока то летел в бездну, то, не долетая до дна, начинал всплывать…
Нукри тем временем нашёл розетку, зачем-то побрился, принял опять душ и, прохрипев:
– Не могу лежать, плохо, волокушит, – тщательно оделся и ушёл бродить по ночным улицам.
А Кока уплывал в мечтах. И виделось в полусне, что держит он над головой, как трофей, увесистый душистый брус, а толпа народа приветствует его дикими визгами восторга, как рок-звезду на стадионе, кем он всегда хотел стать, для чего купил барабан, тарелку, чарльстонку и колошматил по ним так истово, что даже многострадальный двор взмолился: “Потише, Кока! В голове дырку сделал, хватит, мозги вытекли!..”
