Намёк прозрачен. Кока поспешно прошагал мимо – полиции не хватало!
До стрелки с Бараном было ещё время. Он тихо брёл, поёживаясь от холодка в теле и утирая сопли грязным платком. Гул в голове донимал, не проходил. Кока мотал головой, но тщетно. Ломка или простуда? Не дай бог сейчас заболеть…
А ведь в детстве главным блаженством было “боление”. О, сладостное “боление”! Если скоро экзамен или контрольная, делалось просто: вначале – кашель и шмыганье носом на весь дом, сонный, несчастный вид, замедленная речь. “Чего ты куксишься? Приболел? Измерь температуру!” Этого и надо! Брался градусник, ставился под мышку, а потом украдкой переворачивался ртутью вверх и был сотрясаем до любой температуры от тридцати семи до сорока. И всё! До конца недели не надо идти в школу! Все жалеют тебя, а ты лежишь в свежей хрустящей постели, бабушка готовит особое грудное натирание из козьего сала с мёдом, отвечает на звонки:
– Да, тридцать семь и шесть, может, простуда, а может, и грипп! Но в любом случае не тиф, холера иль чума!
Мама готовит на кухне бифштексы с жареным луком – неотъемлемую часть “боления”.
– Деточка, когда нести поесть?
И мама не идёт на работу. И дед послан на базар за арталой[87] для харчо. И отец звонит откуда-то с гастролей. И телефон водружён на одеяло, чтобы удобно сообщать приятелям о течении “болезни”, слушать их завистливые вздохи и обсуждать в заманчивых деталях предстоящие дни рождения, где обязательно будут торт, пирожные, вино втихую, игры в “бутылочку” и “брысь или мяу” с поцелуями горячих девичьих щёк. И уже готов бабушкин отвар, коий следует вдыхать строго под полотенцем, обязательно под оперу Верди, – лучшего лекарства не найти.
И вот начинают приходить навещатели, не с пустыми руками, разумеется. Конфеты и шоколадки складываются у постели. Родственники, видя, что ребёнок жив, отбывают на кухню: там уже звенят приборы и бокалы, всплески смеха, хлопки пробок. Тут подходят из школы одноклассники, святое дело – навестить тяжелобольного! Завидуют, доедают бифштексы, шарят по конфетным коробкам, воруют шоколад, спрашивают, правда ли болен или это воспаление хитрости. А когда приходит дядя Ларик с двумя пистолетами на ремнях, все каменеют и почтительно уступают ему место у постели. Девочки косятся на Ларика, смущённо потупившись, а мальчики небрежно интересуются маркой оружия. И дядя Ларик даёт подержать пистолеты, предварительно вынув магазины и проверив курки. Венец и пик болезни – звонок тёти-актрисы, которую хором успокаивают: опасность миновала, ребёнок будет жить.
В классе даже соревнования проводились – кто кого переболеет. Больше всех повезло парню, сломавшему ногу прямо перед выпускными экзаменами. Однокашники ежедневно ходили к нему, устраивали в квартире кавардак, благо парень лежал в гипсе и не мог их приструнить, а глухая бабка не считалась помехой. Шарили по ящикам, совали всюду нос, отнимали у больного бутерброды, съедали всё, что было съестного, швырялись конфетами и яблоками, а однажды написали – крупно, жирно, разборчиво, чёрным нестираемым фломастером – на гипсовой ноге по-грузински и по-русски заветное слово из трёх букв, которое бедная больная бабушка безуспешно пыталась сводить бензином и ацетоном, из-за чего больной чуть не задохнулся.
Потом, в старших классах, стало не до “боления” – анаша заменила собой всё. А широкое пришествие опиатов после приказа об усилении борьбы с наркотиками окончательно перекрыло другие занятия.
Вначале милиция не очень разбиралась в этой новой напасти, но вскоре в ментовке появились свои отважные пастеры, на себе стали проверять уловки этой страсти – и сами стали её рабами. Один из таких милицейских чинов покончил с собой средь бела дня на площади Ленина, под памятником, выстрелив сначала в бронзового Ильича, а потом себе в рот. Говорили, он раскрыл целую сеть наркоторговли, но ему запретили её трогать. Второй такой активист-пастеровец умер при подозрительных обстоятельствах – говорили, от передозировки. Третий, Мгалоблишвили, заядлый морфинист, пока жив и даже основал какой-то таинственный “эскадрон смерти”, который занимается отстрелом морфуш.
…Через год Кока опять поехал с бабушкой в Гагры. Ехали, как всегда, весело и спокойно – дядя Ларик обычно доставал билеты в СВ, купе на двоих, что было нелегко. СВ-вагонов в поезде всего два, а на море, особенно на бархатный сезон в сентябре-октябре, едут отдыхать важные чины с жёнами и любовницами. Как только поезд трогался, бабушка вынимала из корзинки маленькую скатёрку, салфетки, соль в пузырьке, жареную курочку, котлеты, варёные яйца, ветчину, зелень, сыр, шотис-пури. Они закусывали всю дорогу, перемежая еду чаепитием, – чай в серпасто-молоткастых подстаканниках приносил проводник, впридачу сахар в пачечках по два кусочка с паровозом на облатке.
