Молодежкой называли отдельный отряд, состоящий из подростков от пятнадцати до двадцати. Самый злобный возраст. Впрочем, дети все злые. Если б не воспитание, малыши не творили бы зла лишь в силу своей физической немощи, а не по каким-то нравственным принципам. Дети вовсе не безвинны, беспомощны — да! Их склонность к злу уравновешивает или даже совсем сводит на нет воспитание, социум. И чем больше воспитание, тем больше нравственности, морали, добра. Все это — от Бога, природные же задатки — от Дьявола. Оставьте любой детский коллектив на необитаемом острове, без взрослых — и вы увидите, что будет. Ничего хорошего. Подростки — те же дети, только лишь слегка подросшие, в основном в физическом плане. Что в них вложишь, то и получишь… В социальном смысле еще дети, они еще не способны ощутить, представить чужую боль, неважно какую, физическую или моральную, а потому — жестоки. И любят, очень любят иерархию, свое место в стае, внешние знаки отличия, показывающие это место, все эти кантики, рантики, звездочки — казалось бы, чушь собачья, а для подростка значит очень многое, куда больше, чем порядочность, доброта, совесть. Идеальные солдаты! Жестокие, податливые, словно воск… потому-то господа военные так не склонны поднимать призывной возраст. Управлять на все готовыми подростками куда проще и выгодней, нежели взрослыми, состоявшимися людьми. Впрочем, последних тоже можно низвести до подросткового уровня… и не только в Гулаге. Посредством глянцево-гламурного оболванивания получится ничуть не хуже — все эти блестящие машинки, модные дорогие трусишки, пиджачки со стразами, секс… В результате вылупляется на свет Божий этакое инфантильное чудище, озабоченное лишь «личным успехом», а по сути — придаток к собственному желудку и гениталиям. Тем лишь, что «круто», что «модно», — как ему, дурачку, внушили — он и будет заниматься по жизни. Нет, конечно, никто не спорит, неплохо ездить не хорошей машине, да и в лохмотьях тоже не стоит ходить, но, как говорил Остап Бендер, «не делайте из еды культа». Хорошая красивая машина — вещь замечательная! Все ваши хвастливые разговоры о ней — полная инфантильная чушь!
А ведь есть еще и целые нации-подростки! Не будем говорить — кто… Особенно о жизни своей не задумывающиеся, живущие одним днем — сейчас хорошо, и ладно, привыкшие не зарабатывать, а «получать», рассуждающие: «А все равно мы тут ничего не изменим». Господи, как же здорово такими управлять!
В общем, молодежка — это была смерть. Изначально, конечно, в этом подростковом отряде имелся какой-то смысл — назначили и выдрессировали главных, их помощников, внедрили стукачей, ну а потом предоставили молодежи вариться в собственном соку. Требовали только соблюдения норм выработки, во внутренние дела не лезли… И оттого стало так жутко, что… В общем, совестливые, добрые, слабые там долго не выживали. А уж что касается присланных «на исправление» взрослых, какими бы крутыми они ни казались, — это особая песня! Мало кто продержался больше пары недель.
«Повоспитывать», «замочить» мужиков — вот славно-то! Ну как тут не поглумиться? Тем более, с полного одобрения и даже при поддержке хозяев!
Заложив руки за спину, Тихомиров уныло шагал за надсмотрщиком к соседнему, «молодежному» складу. То есть это только со стороны так казалось, что уныло — на самом-то деле Максим не просто опустил голову: прятал глаза — думал.
Что больше всего ценится в неформальных подростковых компаниях, кроме верности клану и готовности, не рассуждая, эту верность выказывать и укреплять? Правильно — сила и наглость!
Вот таким — сильным и наглым — Тихомиров и собирался сейчас быть. По крайней мере — какое-то время.
Пока то, пока се — молодежный отряд уже отправился на работу, в бараке — складе — «шуршал» только дневальный…
Вот с него-то Максим и начал! Почти по канонам классического советского фильма.
Сразу, с ходу, бросив куртку на лучшие — у окна — нары, пнул истово натиравшего тряпкой пол паренька:
— Ты кто?
— Я-то? Дневальный…
— Вижу, что дневальный… В морду хочешь?
Парень округлил глаза:
— За что, дяденька?
— Было бы за что — вообще б убил, — грозно ухмыльнулся Тихомиров. — Брось тряпку!
Дневальный поспешно выполнил требуемое и угодливо изогнулся: чего, мол, изволите? Не такой уж он и был юный, явно не меньше семнадцати, но задерганный, точней говоря, затюканный, забитый. Бегающий, затравленный взгляд, бритая наголо голова на тонкой шее, смешные оттопыренные уши.
— Садись! — Максим кивнул на соседние нары. — Рассказывай.
Парнишка развел руками:
— Про что рассказывать-то, дяденька?
— Про все! Вернее, про всех. Ну? Кто у вас тут самый главный?
— Главный… это… Мафон. Он зарезать кого хошь может.
— Так-так. — Заложив руки за голову, Тихомиров с видом бывалого зэка развалился на нарах. — Зарезать, говоришь… Ну, зарезать и я кого хочешь могу — не веришь? Еще кто, кроме Мафона этого, в главных?
— Стрига с Баксом еще мазу держат. Но они при Мафоне. Правда, не в шестерках, шестерить есть кому.
— Так. Еще?
