По локти вошел я в свою мягкую и жирную землю; она была податлива, что женская грудь, и я мял и месил ее руками и коленями. Я обхватил ее что было сил, вдавился в нее всем своим телом, с головы до пальцев ног, и превратил это углубление в свою постель, в которую и поместился; вытянувшись, я смотрел на небо, на гроздья звезд, открыв рот, словно ждал: вот-вот одна из них свалится мне на физиономию. Июльская ночь исполняла Песнь Песней64. Одуревший сверчок истошно кричал, заходясь от своего крику. Внезапно колокол Святого Мартина пробил двенадцать раз, а может, и четырнадцать, а может, и все шестнадцать (это явно не было обычным звоном). И все звезды, и те, что в вышине, и те, что в моем саду, подхватили его звон и сами принялись трезвонить… О господи! Какая музыка! Сердце разрывалось, в ушах дребезжало, как дребезжат стекла от раскатов грома. Из своей ямы я видел, как воздвигалась Лоза Иессеева65: прямая, вся усеянная ветками, она укоренилась прямо в моей утробе, и я поднимался ввысь вместе с нею, а заодно со мной туда же тянулся весь мой поющий сад; на самой верхней ветке лозы плясала, как безумная, звездочка; закинув голову, чтобы увидеть ее и поймать, я стал карабкаться вверх и голосить:
Думаю, что часть ночи я провел, карабкаясь. Потом мне рассказали, что я много часов не закрывал рот. И чего я только не исполнял – в мой репертуар вошло как духовное, так и светское: и
– Ну и ну!.. Как трубит! Видать, кончается. Не иначе как спятил… – судили-рядили промеж себя всполошившиеся соседи, надрывая от смеху свои животы.
На следующий день, по словам очевидцев, я воздал почести Солнцу. Нет, я не оспаривал у него первенства, состоявшего в том, чтоб раньше всех подняться над землей! Когда я очнулся от сна, был уже полдень. Ох и радешенек я был, друг ты мой сердечный, встретиться с самим собой в своем гноище! Дело вовсе не в том, что мне было мягко или жестко, что у меня дьявольски ныли бока. А в том, что я попросту мог сказать самому себе: у тебя все еще есть бока! Как! Ты еще не преставился, Брюньон, дружище! Дай мне расцеловать тебя, дорогуша! Дай-ка я ощупаю тебя, твою мордочку! Да это и впрямь ты, ты самый! И как же хорошо мне! Ежели б ты меня покинул, я бы навсегда остался безутешен, мой Кола! Привет тебе, мой сад! Дыньки мои дорогие! Зрейте, становитесь налитые! Однако из моего созерцательного состояния меня вырвали два Носозадирателя, которые орали мне, стоя по ту сторону забора:
– Брюньон! Брюньон? Ты умер?
Это были Пайар и Шамай: стоя на дороге и не слыша ответа, они уже принялись стенать и прославлять мои добродетели. Я поднялся (ой, мои бедные бока!), потихоньку подкрался к забору и просунув голову в щель, вдруг прокричал:
– Ку-ку, а вот и я!
Они принялись подпрыгивать, как паяц, лежащий на спине.
– Брюньон, ты не умер? – заплакали и засмеялись они.
– Жив курилка, – отвечал я, показав им язык.
Поверите ли, мои заклятые друзья продержали меня взаперти две недели, до тех пор, пока не удостоверились, что я не заразен! Правду сказать, они исправно снабжали меня и манной72, и питьем73 (я имею в виду то питье, от которого опьянел Ной74). У них даже вошло в привычку приходить по очереди к моему окну и сообщать мне новости.
– Мой добрый друг, это святой Рох тебя спас. Тебе следует по крайней мере пойти поблагодарить его. Сделай это, прошу тебя! – говорил Шамай.
– А мне сдается, что я обязан своим спасением святым Иранси, Шабли и Пуйи, – спорил я с ним.
– Хорошо, Кола, часть благодарности я возьму на себя. Сделаем так: поделим грушу пополам. Ты отправишься к святому Роху – ради меня, а я воздам святым из Бутылки – ради тебя.
Когда все наше трио отправилось в это двойное паломничество (верный Пайар от нас не отставал), я заявил:
– Признайтесь, друзья мои, вы не так охотно чокнулись бы со мной в тот день, когда я попросил вас выпить на посошок? Вы не выглядели расположенными последовать за мной.
– Я тебя очень любил, – отвечал Пайар, – клянусь, но что ты хочешь, себя я тоже люблю. Вот ведь говорят: «
– А что ты извлек, Пайар, из уроков Катона? А ты, кюре, чему тебя научила твоя религия?
– Ах, мой друг! До чего ж хорошо жить на белом свете! – вскричали они разом с глубоким вздохом.
После чего мы, смеясь, обнялись.
