Я не в силах описать того, что произошло дальше. Еще и ныне, по прошествии пяти суток, у меня подкашиваются ноги при воспоминании о той ночи, мне нужно сесть. Ух, дайте мне перевести дух… Да неужто Вседержителю на небесах нравится заставлять так страдать маленькие существа, чувствовать, как под Его пальцами с хрустом переламываются их хрупкие шейки, видеть их мытарства, выносить их взгляд, полный удивления и укоризны! Я понимаю, когда охаживают почем зря таких старых ослов с задубевшей шкурой, как я, причиняют боль тому, кто способен дать отпор, здоровенных дяденек и крепких теток. Боженька, если у Тебя получится и если Тебе это доставляет удовольствие, делай больно нам! Человек создан по Твоему образу и подобию. И то, что Ты, как и человек, не всегда добр, капризен, себе на уме, вредный и надоедный время от времени, готовый все крушить, чтоб доказать свою прыть, или потому что не с той ноги встал и просто так по сусалам надавал тому, кто под руку попал, меня это не удивляет, или удивляет, но не слишком. Мы-то пожили, о да! И способны Тебе противостоять: когда Ты нас достаешь, уж мы знаем, чем Тебе ответить. Но использовать в качестве мишени бедных ангелочков, у которых молоко на губах не обсохло, нет, брат, шалишь! Это слишком, мы не можем того допустить! Ни Господу, ни Капету то не дано, прав таких у них нету. Предупреждаем, Хозяин, в один из ближайших дней, если продолжишь в том же духе, мы будем вынуждены, к нашему великому сожалению, Тебя развенчать… Однако мне не хочется верить, что это дело Твоих рук, я Тебя слишком уважаю. Чтобы подобные злодеяния стали возможны, Отец небесный, из двух одно: либо Ты лишен глаз, либо Тебя вообще нет… Ай, вырвалось неудобь сказуемое, беру обратно. Доказательство того, что Ты существуешь, – то, что мы с Тобой разговариваем в эту минуту. Сколько же было у нас этих разговоров! И, между нами, сколько раз я заставлял Тебя промолчать в ответ! Как только ни обращался я к Тебе в этой злодыхательной ночи, заклинал, угрожал, отрицал, молил! Сколько ни протягивал к Тебе сложенные в молитве руки, ни показывал кулак! Это ни к чему не привело, Ты даже не шелохнулся, чтобы помочь мне. По крайней мере, Ты не можешь сказать, что я упустил хоть какую-то возможность тронуть Тебя за сердце! И раз уж Ты не желаешь, черт побери! снизойти к моим просьбам, что ж, слуга покорный, тем хуже для Тебя, Господи, у нас есть к кому обратиться, что мы и сделаем…
Я один бдел у постели Глоди, помогала мне старая хозяйка постоялого двора. Мартину в дороге застали родины, и она задержалась в Дорнеси, передав Глоди на попечение бабушки. Когда наутро нам стало ясно, что наша кроха-мученица вот-вот отдаст Богу душу, мы прибегли к крайним средствам. Я взял на руки дорогое, почти безжизненное тельце, не тяжелее перышка (она уже не билась в муках, а лишь дергалась иногда и трепетала, как птаха, свесив головку). Я взглянул в окно. Было ветрено, шел дождь. Розовый куст протягивал к окну один из своих цветков, словно хотел войти в комнату. Предвестие смерти. Я осенил себя крестом и, несмотря ни на что, вышел с Глоди на руках. Ветер с дождем ждал нас за порогом. Я прикрыл рукой свою касатку, боясь, как бы порыв ветра не задул ее лампадку. Мы вышли: впереди хозяйка с дарами, я с Глоди следом за ней. Дошли до леса тянущегося вдоль дороги, и вскоре нам попалась осина, стоящая на краю болота. Высокая и прямая, как башня, она царила над камышовыми зарослями с кренящимися гибкими стеблями, листья на ней дрожали. Мы обошли ее – и раз, и два, и три. Малышка стонала, непогода клацала зубами, по листве шныряла. Одним концом ленты мы обмотали детские ручки, а вторым обвили ствол трясучки.
Так повторяли мы нараспев с беззубой старухой. После чего она выкопала у корней дерева ямку, влила в нее полбутылки вина, положила туда два зубчика чеснока и кусочек сала, а сверху полушку. Еще трижды обошли мы кругом вокруг моей шляпы, наполненной камышом. А на третьем круге плюнули в нее, приговаривая:
–
После мы вернулись к опушке леса, встали на колени у боярышника, у подножия которого положили ребенка, и стали молиться терновому венцу78, а через него и Сыну Божьему.
Когда мы вернулись наконец на постоялый двор, малышка казалась угасшей. По крайней мере, мы сделали все, что было в наших силах.
А вот моя жена умирать не желала. Любовь к своей Глоди удерживала ее в жизни. Она как безумная металась и кричала:
